— Это место — настоящая помойка, — бормочу я, пытаясь распаковать вещи.

— Это место — помойка! — кричит Черри, сидящая у меня на плече, и я начинаю сомневаться, то ли это она так любит покритиковать, то ли проблема во мне.

Я пытаюсь изменить свой образ мыслей.

— Это место очаровательно.

Черри не предпринимает подобных попыток.

— Это место — помойка!

У меня зазвонил телефон, и когда я подняла его, чтобы проверить, я совсем не удивилась, увидев, что это мой папа. Мой “Папа-эйджер”, как мы в шутку называли его всю мою жизнь, поскольку он практически руководил всем, что касалось моего существования. Моей карьерой. Мои деньги.

Мои отношения.

Я снова отключаю звонок. Не готова с ним разговаривать. Я знаю, что он будет манипулировать мной и заставлять сомневаться во всём, что я, по моему мнению, знаю о себе. А мой агент, Джерри, будет молча поддерживать его, предлагая мне работу или советы, которые соответствуют целям моего отца.

Текстовые сообщения, которые продолжают накапливаться, говорят мне об этом.

Папа: Ты можешь взять отпуск. Но ты слишком остро реагируешь, отказываясь с нами разговаривать. Такое беспорядочное поведение только подливает масла в огонь, и пресса называет тебя сумасшедшей.

Джерри: Я собираюсь опубликовать заявление, в котором будет сказано, что ты усердно работаешь в студии звукозаписи. Вернись на следующей неделе, и я устрою так, чтобы тебя видели в «Нобу» с кем-то ещё более привлекательным, чем Эндрю.

Я усмехаюсь. Вернись на следующей неделе.

Теперь, когда я уехала, какая-то часть меня не хочет возвращаться. Никогда. Постоянные тренировки, прихорашивания, репетиции… всё это меня утомляет. Конечно, это делает мои выступления лучше для фанатов — а я люблю своих фанатов. Но я скучаю по простому пению. Ради удовольствия. В душе. В машине. Когда я убираюсь в доме. Я потеряла простое удовольствие от этих моментов.

Когда-то музыка приносила мне радость, она заставляла меня подпрыгивать на месте. Но теперь я боюсь ее. Я боюсь выходить на сцену. И даже море счастливых лиц и молодых девушек, поющих мне в ответ мои песни, не рассеивают моей меланхолии.

У меня внутри все переворачивается, когда я бросаю телефон на матрас под собой. Осознание того, что моим родителям удалось разрушить мою единственную страсть в жизни, заставляет мой желудок сжаться, а кровь вскипеть.

Я злилась на них несколько недель, но вчерашнее унижение стало последней каплей. От мыслей об этом меня тошнит, поэтому я не думаю об этом. Я сосредотачиваюсь на обустройстве и вместо этого теряюсь в мыслях о татуированных руках и золотистой коже.

Распаковка проходит быстро, я отвлекаюсь, и вскоре мне хочется спуститься к озеру. Я возвращаю Черри в клетку со свежей порцией корма, а затем выхожу из бунгало, не оглядываясь. Я никому не говорю, куда иду, и у меня нет крайнего срока, когда я должна вернуться. Никаких обязательств.

Есть что-то глубоко освобождающее в том, чтобы не нужно было никуда идти и ни на кого производить впечатление. Я могу даже просидеть у воды всю ночь и поспать под звёздами.

Я пока не уверена. Я знаю только, что мир открыт для меня, как никогда раньше.

Я спускаюсь по короткому склону от травы к озеру самым неподобающим для леди образом, на который только способна. Я как Бэмби на льду, все конечности у меня подгибаются, когда я падаю на галечный берег.

На краю озера стоит огромное дерево, крепко удерживаемое толстыми корнями, которые впиваются в землю позади него. Корни с другой стороны уходят прямо вниз, а затем под прямым углом опускаются на добрых три фута в камни и ил, покрывающие берег.

Моя ладонь ложится на один из корней. Он гладкий, выветренный — от коры ничего не осталось. Но в нём есть красота — полосы разных цветов, следы повреждений, которые рассказывают историю.

Тонкие линии. Этот термин всплывает в моей голове и заставляет меня улыбнуться, пока я любуюсь деревом. Я чувствую связь с этим деревом. Волны пытались смыть его, но оно здесь. Всё ещё стоит.

Сделав ещё один шаг, чтобы увидеть дерево спереди, я замираю на месте. Между двумя огромными корнями, сидя на бревне, сидит мальчик с книгой на коленях. Мне всегда нравились дети, меня привлекала их честность и простота, но я недостаточно хорошо их знаю, чтобы понять, сколько ему лет.

Достаточно взрослый, чтобы читать. Достаточно юный, чтобы иметь костлявые коленки и выбитые зубы.

Он смотрит на меня широко раскрытыми испуганными глазами. Голубыми глазами. Я не совершу одну и ту же ошибку дважды. В этом парне чувствуется Уэст.

— Привет. Я Скайлар. Извини, что помешала. Я просто хотела посмотреть на озеро.

Мальчик ничего не говорит, но его взгляд из испуганного становится внимательным. Я не хочу ставить его в неловкое положение, поэтому продолжаю говорить.

— Не думаю, что когда-либо видела такое место, как это. Я уверена, что это не произвело на тебя особого впечатления, поскольку ты живешь здесь — по крайней мере, я так предполагаю. Но это... — Я останавливаюсь и провожу рукой по лбу, поворачиваясь на месте, чтобы все это рассмотреть. — Здесь так спокойно. Я понимаю, почему ты читаешь здесь, внизу.

Я бросаю взгляд на мальчика, и он мягко улыбается мне как раз в тот момент, когда с вершины холма доносится песня «Чья это кровать, под которой стояли твои ботинки» Шанайи Твейн. Настоящая классика.

Мальчик закатывает глаза, и я не могу сдержать смех.

— Это твой папа?

Он качает головой, всё ещё улыбаясь.

— Сестра?

Теперь кивок.

Я улыбаюсь про себя, поворачиваюсь и смотрю на воду, представляя, каково это — расти в доме на огромном участке земли. Где тётя забирает тебя из летнего лагеря, а папа разрешает тебе включать музыку для развлечения.

Только сейчас, лицом к лицу с его ребёнком, я по-настоящему осознаю, что Уэст — Уэст, на которого я весь день пялилась, как голодная шлюха, — это отец. И он сделал их не сам, а значит, я пускала слюнки на женатого мужчину.

Под заголовком «Ненависть к себе» в моей голове я ставлю ещё одну галочку и клянусь покончить с этим дерьмом.

Так будет проще. Я не в том положении, чтобы вожделеть какого-то мужественного мужчину. Не тогда, когда я не собираюсь оставаться здесь надолго. И не тогда, когда я не доверяю ни единому человеку.

Сейчас я была бы чёртовым кошмаром в отношениях.

Да, так намного, намного лучше. Это поможет мне сосредоточиться на карьере. Это поможет мне разобраться в себе, а не искать одобрения везде, где только можно.

Мне, Скайлар Стоун, нужно научиться любить себя.

И прямо сейчас мне не хочется.

Но мне нравится этот вид.

Вода мерцает, и насекомые опускаются на неё, покрывая поверхность крошечными рябинами. Солнце опустилось ниже, и его цвет стал более золотисто-оранжевым, чем ослепительно-лимонный, как раньше.

Мне становится тепло.

— Я на самом деле собираюсь пожить в вашем бунгало какое-то время. Надеюсь, ты не против. Твой отец, кажется, думал, что всё будет в порядке. Так что никакой опасности для незнакомцев здесь нет… О! — восклицаю я, когда большая птица торпедой устремляется к озеру. Она с громким шлепком падает в воду, погружаясь лишь на мгновение, а затем выныривает с блестящей извивающейся рыбкой в клюве. Затем она взмывает в небо, направляясь к ближайшей верхушке дерева. — Чёрт, это было невероятно.

Малыш смеется так, как смеются все дети, когда взрослые ругаются в их присутствии. Мне должно быть стыдно, но в этом мальчике есть что-то взрослое, и я чувствую, что он справится с этим.

— Я понятия не имею, что это была за птица, но это было круто. Я люблю птиц. Представь, что ты можешь летать и просто видеть все это? — Я вздыхаю. — Именно так я обычно обманываю свой мозг, чтобы снова заснуть, когда просыпаюсь ночью. Я прокручиваю в голове все места, где я побывала в мире. А я побывала во многих местах.

Но ни один из них не хватал меня за горло так, как этот.

— Прости, как тебя зовут? — Спрашиваю я, не оборачиваясь на мальчика.

Он прочищает горло, как будто в нем что-то застряло, затем к нему возвращается голос. Здесь тихо и на удивление мило.

— Оливер.

— Ты не возражаешь, если я останусь здесь, Оливер? Я бы хотела немного посидеть и понаблюдать за тем, как проходит мир.

Я снова бросаю на него взгляд, желая убедиться, что он говорит "да" не просто из вежливости, но он уже подвинулся на бревне. Он похлопывает по тому месту, которое освободил для меня. На моем лице появляется искренняя улыбка — она появляется из ниоткуда — и я сокращаю расстояние, разделяющее нас, плюхаясь рядом с ним.

Мне так уютно, когда вода плещется у наших ног, а корни дерева обвиваются вокруг нас.

— Приятно познакомиться, Оливер, — говорю я приглушённым голосом.

Он не отвечает, но я вижу, как он улыбается, глядя в книгу, которую снова читает.

И я сижу рядом с ним. С этим мальчиком, которого едва знаю. В незнакомой обстановке. В приятной тишине.

И я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой умиротворенной.

* * *

Я не знаю, как долго мы сидим на бревне. Достаточно долго, чтобы солнце опустилось ещё ниже за горы на противоположной стороне озера, а запах жареного мяса донёсся до берега.

В животе у меня урчит, и я понимаю, что мне нужно купить что-нибудь из продуктов, чтобы приготовить еду. По правде говоря, список того, что я могу приготовить, довольно ограничен. Я могла бы поесть в ресторане, но большинство людей не такие крутые, как Оливер, и мне не хочется, чтобы на меня глазели или просили автографы.

Я мысленно составляю список продуктов, которые мне нужно купить для коробки макарон с сыром, когда слышу тяжёлые шаги, приближающиеся к нам. Через мгновение крошечная девочка взмывает в воздух и прыгает с берега в воду.

— Время вышло, ботаник, — фыркает она, приземляясь на камни и легко удерживая равновесие. Затем она выпрямляется и кружится на месте, уже поставив одну руку на бедро.

У неё голубые глаза, но если волосы Оливера пыльно-светло-каштановые, то её — клубнично-светлые, напоминающие мне мой любимый браслет из розового золота.

— О боже мой, — её изящная челюсть отвисает, а слегка веснушчатые щёки заливаются ярким румянцем. — Ты Скайлар Стоун?

Она выкрикивает вопрос так громко, что я невольно вздрагиваю. Когда я бросаю взгляд на Оливера, он закатывает глаза.

Они милые. Очень милые.

— Ты та самая девушка, которая весь прошлый час слушала Шанайю Твейн?

Она ухмыляется, и её глаза сверкают.

— Да. Но в следующий раз я буду слушать твою музыку.

Ого, это похоже на чёртову пытку.

Я не говорю этого вслух, но от мысли о том, что придётся сидеть и слушать мои песни, у меня по коже бегут мурашки.

— Я могла бы поставить для тебя танец, — добавляет она как ни в чем не бывало.

— Да?

— Я придумаю что-нибудь и покажу тебе. Если тебе понравится, нам нужно будет договориться о цене. Я работаю не бесплатно.

Оливер издает стон, как будто ему неловко, но я не могу сдержать улыбку, которая изгибает мои губы. Она такая... уверенная. Интересно, каково это — быть настолько уверенным в себе, настолько верить в свои способности. Знать, что твоё время и работа имеют ценность в таком юном возрасте.

Я бы хотела быть такой же осведомлённой. Возможно, я была бы в другом положении, чем сейчас.

Не беспокойся об этом, куколка. Я обо всём позабочусь.

Голос отца проникает в мою голову, и я вспоминаю, как передо мной суют контракт. Это прозвище, которое так долго казалось милым, теперь источает снисходительность.

Я была для него куклой. Поддерживала его. Заставляла петь. Получала его зарплату.

Если бы я была хоть немного проницательнее этой девушки, то, возможно, взглянула бы на эти документы и даже задала бы несколько вопросов.

Но нет. Я доверяла ему. Бездумно.

И это слепое доверие подвело меня.

Покачав головой, я снова обращаю свое внимание на девушку.

— Как тебя зовут?

— Я Эмми. Мне шесть. — Она протягивает мне руку для рукопожатия и называет свой возраст, как будто очень гордится этим. — А это мой брат Оливер. Ему восемь лет.

Я беру ее маленькую липкую ручку и вспоминаю, как Рози упоминала о куче мороженого.

— Рада познакомиться с тобой, Эмми, — говорю я, стараясь вложить в свой голос как можно больше энтузиазма. — Я уже познакомилась с Оливером. Он был так любезен, что позволил мне сесть рядом с ним.

Она хмурится, наблюдая за своим братом, который встает и захлопывает книгу.

— Ты уже познакомилась с ним?

Кажется, мой рассказ сбил ее с толку, и я медленно наклоняю голову.

— Да. Он представился.

Её глаза вспыхивают, а маленькие, похожие на шишки, зубки озаряют всё её лицо. Затем она с любовью, но довольно сильно бьёт его по плечу.

— О, чёрт возьми, да, Олли.

Я не знаю, что означает этот обмен репликами, но щёки Оливера становятся тёмно-красными, и он сосредотачивается на камнях под ногами.

Прежде чем я успеваю что-то спросить, Эмми вкладывает свою липкую руку в мою.

— Пойдём. Ты ужинаешь с нами. Мой папа готовит лучшие бургеры.

— О, нет. Я правда не могу. Я не хочу мешать вашему семейному времяпрепровождению. Держу пари, у вас с родителями есть планы.

Эмми усмехается и тянет меня к узкой тропинке, которую я пропустила, когда сбегала с обрыва. Ее крепкая хватка заставляет меня чувствовать себя так, словно меня ведут на допрос.

— Пожалуйста, это всего лишь папа. И он не будет возражать.

Моя внутренняя любопытная стерва появляется из ниоткуда.

— А как же твоя мама?

Эмми небрежно пожимает плечами.

— Не знаю. Готова поспорить, что они с Брэндоном у себя дома едят что-нибудь очень полезное.

Моя растерянность только усиливается.

— Кто такой Брэндон?

Я позволяю ей отвести меня на траву и слышу шаги Оливера позади себя. Ее брат не может вставить ни слова, потому что Эмми болтает без умолку.

— Наш отчим. — Я, запинаясь, делаю шаг, и Эмми хватает меня за руку, таща вперед. — Поторопись, я умираю с голоду.

Мои ноги движутся вперед, но мысли путаются. Отчим. В смысле... разведен?

Я знаю, что это не моё дело, но всё равно мне интересно. Мне хочется подробностей.

Подробностей, о которых я не должна спрашивать.

Большинство вопросов, которые приходят мне в голову, легко отбросить. Мне двадцать шесть лет. То, что недавний развод моих родителей застал меня врасплох, не значит, что я должна расспрашивать маленькую девочку о её опыте.

На самом деле, она справляется с этим намного лучше, чем я. С другой стороны, её родители, без сомнения, лучше, чем мои.

Чего, честно говоря, не так уж трудно добиться.

Но трудно не задаваться вопросом, насколько холост Уэстон Белмонт.