— Хорошая лошадь, — заявляет Форд, запрыгивая на ту же скамейку, на которой всегда сидела Скайлар. Мне приходится прикусить язык, чтобы не рявкнуть на него и не заставить слезть с неё.

Это было бы совсем не по-взрослому с моей стороны.

Может, дело в недосыпе или в голоде, но без детей на этой неделе я веду себя как дерьмо.

Я так сильно скучаю по Скайлар, что мне кажется, будто у меня грипп. У меня от этого ломит кости. Всего того оптимизма, который ей во мне нравится, нигде не видно.

Я барахтаюсь.

Только лошади помогают мне чувствовать себя лучше.

— Да? Что делает лошадь хорошей, Форд? — отзываюсь я, сидя на лошади, которую Скайлар наблюдала за моей первой поездкой всего несколько недель назад. С каждым днём ей становится немного лучше, и я чувствую себя чуть менее подавленным, когда провожу время, ухаживая за ней. Я не могу по-настоящему заставить себя чувствовать себя лучше, но наблюдать за тем, как она привыкает к поводку, было маленькой победой над мрачными днями.

— Э-э-э… — Форд неловко мнётся, покачивая головой. Он ни черта не смыслит в лошадях, и он не из тех, кто любит говорить о чувствах. Я помню, как он рассказывал мне о том, что они с Рози встречаются. Он сорвал с меня эту повязку с небольшим тактом и множеством неловких жестов.

Сейчас я чувствую то же самое.

— У неё… красивые волосы?

— Её пальто? Тебе нравится её пальто? — спрашиваю я со смешком, который непривычно звучит в моём горле.

— Да, конечно. Что угодно. Я пытаюсь быть милым, нормальным и всё такое.

Я подгоняю кобылу вперёд, останавливаю её и поворачиваюсь к Форду у ограждения арены.

— У тебя не очень хорошо получается.

— Да, я знаю. Я придурок и немного странный, но я старался.

Теперь я смеюсь.

— Форд, мы дружим больше двадцати лет. Почему ты пытаешься быть тем, кем не являешься?

Он сглатывает и пронзает меня взглядом своих зеленых глаз.

— Потому что я никогда не видел тебя таким, и я не знаю, что делать.

Я облизываю губы и отвожу взгляд, затем заставляю себя непринужденно пожать плечами.

— Все в порядке. Я выживу. Я всегда выживаю.

Он откидывается на трибуны, выглядит небрежным и взъерошенным, уперев локти в перила позади себя.

— Нет, я не имею в виду «выжить». Я и раньше видел тебя грустным. Чего я не видел, так это того, что ты так легко сдаёшься. Это жалко.

Я вздрагиваю. Затем выпрямляюсь, и мой голос становится ледяным.

— Повтори?

Он топает ногой и кривит губы, пытаясь стряхнуть лошадиное дерьмо со своего дорогого ботинка.

— Ты выживешь? Что это такое? Это разговоры гребаного лодыря. Где борьба, Уэст? Где тот парень, который был готов всплеснуть руками, когда кто-то не так смотрел на его младшую сестру?

— Да ладно. Мы оба знаем, что я больше не такой.

— Но почему? Для такой страсти есть время и место. А это? Это, Уэст? — Он указывает на землю перед моей лошадью. — Сейчас самое время. Ты всегда так занят, сражаясь за всех остальных. За своих детей, за свою сестру, чёрт возьми, даже за меня. А как насчёт тебя самого?

Я моргаю.

— Ты сейчас всерьёз пользуешься этой своей дурацкой чертой характера, да?

— Кто-то же должен. Все остальные так заняты тем, что сочувствуют тебе, что боятся сказать тебе правду.

Я скрежещу зубами. Я ненавижу это. Я ненавижу всё, что Форд говорит мне прямо сейчас.

Я ненавижу это, потому что это правда.

Я ненавижу это, потому что из-за этого я ненавижу себя ещё больше, чем сейчас.

— Лучшие друзья не сидят сложа руки и не смотрят, как друг другу портят жизнь. Считай это своим вмешательством. Ты же знаешь, что я закрытый человек. И именно это мешает мне задавать слишком много вопросов о твоей личной жизни. Так что я мало что знаю о ваших отношениях со Скайлар, но я знаю, каково это — годами тосковать по кому-то. Я знаю, каково это — наблюдать, как они уходят и начинают новую жизнь. И это чертовски печально.

Ужас. Меня охватывает ужас, и я могу думать только об одном…

Что я наделал?

— Я облажался. — Мой голос срывается, и я провожу рукой по лицу. — Я был так уверен, что она уйдёт. И она ушла. Она сказала мне отпустить её. Она была так уверена в этом. И это как будто… Я сам это сделал. Я должен был знать лучше.

— Ты новичок в долгосрочных отношениях, в которых ты действительно хочешь быть, но позволь мне сказать тебе кое-что, в чём я уверен: ты не любишь кого-то только тогда, когда это удобно или легко. Ты любишь их, когда всё чертовски плохо и мир вокруг тебя рушится.

— Это из одной из твоих книг с поэзией в стиле эмо?

Форд закатывает глаза, когда я скрываю переполняющие меня эмоции за шуткой о его детских предпочтениях в чтении.

— Скайлар всю жизнь ждала, что люди её подведут. Она так привыкла к этому, что даже не обижается. Но я обижаюсь. Она заслуживает лучшего. И ты, Уэст? Ты тоже.

Осознание того, что Скайлар смиряется с тем, что люди ее подводят, выводит меня из себя. И слова Форда, как шрапнель, вонзаются мне в грудь. Как будто он просто знает, что меня заденет. Как будто он посвящен в то, что я говорю себе, когда никого нет рядом.

Ты ее не заслуживаешь. Она всегда была тебе не по зубам. Со временем станет легче.

Но последнее, конечно, ложь. Скайлар — мой человек. Моя жизнь никогда не была бы лучше без нее. Я приговорил себя к пожизненным страданиям, чтобы уважать ее желания.

— Я знаю тебя. И ты самый трудолюбивый и жесткий ублюдок из всех, кого я знаю. Так что перестань хандрить и начни вести себя соответственно. Иди, сражайся за нее. — С этими словами он встает, вытирает руки о штаны, как будто от одного только пребывания рядом с сараем он испачкался, а затем поворачивается, чтобы уйти.

Но перед этим он бросил через плечо:

— О, кстати, её отец и агент взломали её электронную почту и распространили фотографии. Сегодня она сожгла мир на утреннем телевидении. Уволила всех. Она в тренде во всех социальных сетях. Я почти уверен, что она получит эту награду и в эти выходные.

Что?

— Почему ты не начал с этого?

— Хотел сначала побыть придурком.

У меня кружится голова. Я хочу убить её отца. Я хочу дать ей самую высокую оценку. Я хочу посмотреть, как она получит эту награду.

Я хочу её.

Я не раздумывая кричу вслед удаляющемуся Форду:

— Можно мне одолжить твой частный самолёт?

И я могу только представить самодовольную ухмылку на его придурковатой роже, когда он отвечает:

— Он заведён и готов, когда будешь готов ты.