Я просыпаюсь от запаха бекона и тихого баса песни, которую я узнаю из тысячи.

Я знаю её, потому что это одна из песен Скайлар.

Скайлар, которая прошлой ночью спала в соседней от меня комнате, а моя дочь лежала рядом с ней — или, скорее, на ней.

Когда я заглянул к ним после вечернего обхода, дверь была открыта, и изнутри лился свет.

У меня возникла безумная идея проверить, как она, но я обнаружил, что она в отключке с моим ребенком. От этого зрелища мое сердце пропустило несколько ударов. Вместо того, чтобы разбудить их, я просто выключил лампу у кровати и ушел, слегка разочарованный тем, что она была не одна.

Я использую любой предлог, чтобы провести с ней время. Мы каждый день ужинаем вместе. Ходим в продуктовый магазин в одно и то же время, потому что зачем ехать на двух машинах в одно и то же место? Кроме того, заряжать Tesla здесь — сущий кошмар. Мы сталкиваемся друг с другом за чашкой кофе на кухне, когда я делаю перерыв в работе. После этого она идет за мной обратно в сарай, и между нами легко завязывается разговор. Она сидит на трибунах у ринга и пишет, пока я катаюсь.

Иногда я ловлю на себе ее пристальный взгляд. Она краснеет каждый раз, когда я это делаю, но потом так сильно сосредотачивается на блокноте, лежащем у нее на коленях, что я позволяю себе открыто на нее смотреть.

Отсутствие темных кругов под глазами. Ее кожа слегка сияет от времени, проведенного на свежем воздухе. У нее мягкие губы.

Мне она всегда казалась красивой.

Но после нескольких недель, проведенных в Роуз-Хилле, она выглядит еще лучше.

Я провожу руками по лицу и потягиваюсь. И тут я слышу голоса, доносящиеся снизу. Но они не разговаривают.

Они подпевают.

Я ухмыляюсь и качаю головой, поражаясь тому, как мои дети к ней привязались.

Когда я обменялся ими с Мией на футболе в прошлые выходные, она ткнула меня в бок и сказала:

— Ты, блядь, Один-единственный. На этой неделе они говорили только о Скайлар Стоун. Такими темпами я никогда не стану классным родителем.

— Зануду Брэндона нетрудно победить, — ответил я, и в этот раз она ударила меня.

— Ты никогда не меняешься, — сказала она, прежде чем уйти, смеясь.

Но я изменился — или меняюсь. Я не могу понять, в чём дело, но что-то изменилось.

Помня об этом и зная, что мне нужно отвести детей в лагерь, прежде чем приступить к работе с лошадьми, я встаю с кровати и надеваю спортивные штаны и футболку.

Благодарю бога за мой утренний персонал.

Я сбегаю вниз по скрипучей старой лестнице, но замираю, когда добираюсь до кухни.

Эмми стоит на столешнице и поет в лопаточку, как будто это микрофон, в то время как Олли, стоя на табурете, переворачивает бекон. На нем мой фартук "Этот парень натирает свое собственное мясо сам", от чего я съеживаюсь.

Все это происходит в тот момент, когда Скайлар помешивает тесто в миске, все еще одетая в шорты для сна от Calvin Klein. Те, что с толстым эластичным поясом, достаточно короткие, чтобы отвлечь меня и заставить подпрыгнуть, когда Эмми кричит “Папа”, перекрывая музыку.

Но по-настоящему я отвлекаюсь, когда Скайлар оборачивается, и у меня двоится в глазах.

Потому что за этот толстый эластичный пояс заткнута моя футболка.

Моя футболка от Скайлар Стоун.

А прямо над её изображением — она сама.

Ухмыляется мне.

У меня внутри всё переворачивается. После нескольких дней, когда я заставлял Скайлар краснеть, она переключилась на меня, потому что я уверен, что покраснел до корней волос.

— Доброе утро, Уэстон, — мягко произносит Скайлар, приподнимая бровь. — Тебе нравится моя футболка?

Я сглатываю, мысли путаются в голове. Я чувствую себя ребенком, которого только что застукали с рукой в штанах.

— На тебе это смотрится лучше, чем на мне.

Теперь краснею не только я.

Я иду на кухню и выдвигаю табурет из-за стола.

— Что здесь происходит? — спрашиваю я, переводя разговор в другое русло.

— Я устраиваю концерт для Скайлар, пока они с Олли готовят бекон и блинчики. — Моя дочь с растрёпанными волосами и раскрасневшимися щеками улыбается мне, всё ещё одетая в пижаму с единорогом. — Мы ночевали у неё. — Она фыркает, сверкая глазами. — Сколько людей могут сказать, что ночевали у Скайлар Стоун?

Скайлар стонет, и я сдерживаю смех.

— Наверное, не так уж и много, малышка Эмми.

Эмми запрыгивает на сиденье рядом со мной и, затаив дыхание, целует меня в щёку.

— Доброе утро, папочка.

Она без умолку болтает о безопасности медведей, пока я наблюдаю, как Скайлар и Оливер вместе готовят завтрак. Они говорят короткими, приглушёнными фразами, и в этот момент между ними царит своего рода гармония. Было бы намного спокойнее, если бы я не переживал из-за этой футболки.

Вскоре Олли расставляет столовые приборы на столе, и мы с Эмми проходим на свои места.

Она болтает о пумах, когда Скайлар ставит передо мной тарелку.

— Это тебе, тренер, — шепчет она мне на ухо, похлопывая по плечу.

Я опускаю взгляд и вижу, что всю мою тарелку занимает огромный блин. Один огромный блин с надписью «Фанат № 1» из шоколадной крошки.

Я смеюсь, и Скайлар улыбается от уха до уха, выставив бедро, в её золотистых глазах пляшут смешинки.

— Наслаждайся, — бормочет она, слегка потянув меня за мочку уха.

И когда она поворачивается, чтобы уйти, мне приходится сосредоточиться на том, чтобы не потянуться к ней. К её бедру. К талии. К заднице.

Я всё ещё чувствую её на себе. Чувствую её запах. Чувствую её вкус.

Я оглядываюсь на дразнящий меня блинчик и принимаюсь за него, слушая, как дети рассказывают о своей неделе. Лагерь программирования Олли звучит гораздо менее безумным, чем лагерь Эмми. Но они оба с одинаковым восторгом рассказывают о том, чему учатся.

Трудно вставить хоть слово. В конце концов мы заканчиваем завтракать, и я отправляю их одеваться.

Остаёмся только мы со Скайлар, смотрим друг на друга через кухонный стол.

— Я уберусь, — заявляет она, вставая и унося свою тарелку на кухню.

Я наблюдаю, как её круглая попка покачивается при каждом шаге, и теряю самообладание. Я встаю и за несколько секунд пересекаю кухню, прижимаясь к ней.

Я прижимаюсь к ней спереди, потому что ничего не могу с собой поделать. Мои руки обнимают её с обеих сторон.

— Скайлар, во что ты играешь?

Мои губы касаются мочки её уха, и она вздрагивает, прежде чем поставить тарелку на стол и развернуться ко мне.

Скайлар упирается ладонями мне в грудь и слегка толкает меня.

— Я могла бы спросить тебя о том же. — В её глазах мелькает намёк на предательство. Конечно, она дразнила меня всё утро, но я ясно вижу, что происходит в её карих глазах. Они — окно в её душу, в её разум, и я знаю, о чём она думает.

Что я не был честен с ней.

И, может, я и не был, но, чёрт возьми, я знаю эту женщину всего ничего. Я поделился с ней больше, чем с кем-либо.

Я обхватываю её за талию и легко поднимаю на столешницу, подходя ближе и вставая между её раздвинутыми ногами.

Наши взгляды встречаются. Между нами искрит. И это определённо не дружеская искра.

— Ты фанат, Уэст? — дразнит она своим бархатным голосом.

Я усмехаюсь, кладя ладони на её обнажённые бёдра. Мои руки скользят вверх, кончики пальцев играют с нижним краем её шорт, и она издаёт тихий вздох. Я стону от этого звука, от вида своих рук на ней. В мгновение ока я снова оказываюсь в каноэ. Обладая ею.

— Ты когда-нибудь собирался признаться?

Признаться. Как будто она считает себя грязным секретом. Как будто мне должно быть стыдно за то, что она мне нравится.

Но мне не стыдно.

— Нет ничего постыдного в том, чтобы быть твоим фанатом номер один, Скайлар. И заметь, я им являюсь. Я достаточно фанатею, чтобы быть единственным человеком, который даёт тебе то, что тебе действительно нужно, — пространство, дружбу, — как бы сильно это меня ни убивало.

Она резко втягивает воздух.

— На самом деле я хочу сказать тебе, что я фанат тебя в моей футболке, — выдыхаю я ей в губы. Сдерживаясь, я прикусываю ее подбородок. — Я люблю, когда ты бываешь в моем доме. — Мои губы перемещаются к ее шее.

Она наклоняет голову и раздвигает ноги еще шире, предлагая мне лучший доступ.

— Я обожаю, когда ты сидишь у меня на коленях. — Мои руки скользят под ткань, и я сжимаю ее голую попку по бокам, покусывая изгиб ее шеи. — И как только мы останемся здесь одни, — шепчу я ей на ухо, — я буду очень рад видеть тебя в своей постели.

— Чёрт. — Одно слово вырывается у неё вместе с дыханием, и я провожу губами по её ключицам.

— А потом я буду очень рад видеть тебя здесь. — Я притягиваю её ближе, сжимая её задницу, пока она обвивает меня ногами. — На кухонном столе.

Она проводит пальцами по моей шее, запуская их в мои коротко стриженные волосы. Я запрокидываю голову, и она наклоняется ко мне, касаясь губами моих губ.

— Я так сильно тебя затрахаю, что мне придется еще и в душ с тобой ходить.

— Уэст… я думала, мы делаем перерыв.

— Верно, но неделя почти закончилась. — Я прижимаюсь губами к ее губам, наблюдая, как ее глаза темнеют. — Тогда эта гребаная передышка окончена. Можешь продолжать дышать носом, потому что рот будет занят.

Она краснеет, прикусывая губу.

— На самом деле я не это имела в виду под передышкой.

— Значение дыхания переоценено. Я лучше буду тонуть в тебе.

Ее руки притягивают меня ближе, и наши губы соприкасаются. Тяжело. Быстро. Отчаянно. Это не длится долго. Не может длиться, когда наверху топают дети. Но она всё равно вкладывается в это. Мы целуемся, пока не начинаем задыхаться.

Когда она отстраняется, наши носы соприкасаются, и она шепчет:

— Да, определённо переоценено.

Я целую её ещё раз, позволяя себе вольности, которых не должен был допускать, но сейчас всё в ней говорит мне «да». Так почему бы, чёрт возьми, и нет? На вкус она как блинчики. С сиропом и шоколадной крошкой. И моя.

Мне больно делать шаг назад, но я не могу продолжать в том же духе. Не здесь и не сейчас. Поэтому я запоминаю её такой, какой она была после поцелуя. Растрёпанной.

Шорты задрались высоко. Соски прижимаются к тонкому хлопку моей рубашки. Дикие глаза впились в меня.

Я прикусываю губу и провожу пальцем по её фигуре.

— Я тоже большой поклонник твоего такого вида.

Если бы она уже не покраснела, то, держу пари, стала бы розовой.

Она смотрит на меня. Я могу сказать, что у нее голова идет кругом, потому что она отворачивается только тогда, когда мы слышим тяжелые шаги, спускающиеся по лестнице. Эти шаги возвращают меня к столу, где я могу притвориться, что прилежно убираю со стола после завтрака.

— Папа, мне нужно занять немного денег.

— Почему? — Спрашиваю я Эмми, не поднимая глаз. Краем глаза я вижу, как Скайлар спрыгивает со стола и возится у раковины.

— Я поспорила с Олли, что ты получишь больше всех денег на ярмарке в субботу. Он говорит, что ты ни за что не выиграешь три года подряд.

Я морщусь, когда Скайлар, прищурившись, смотрит на Эмми.

— Ярмарка?

— Да, — взвизгивает она от возбуждения. — Ты должна прийти. Там есть гипнотизер и аттракционы, и всех мужчин приглашают на свидания с аукциона.

— Ты говоришь так, будто это какая-то незаконная торговля, Эмми, — говорю я, чтобы немного успокоить ее, замечая, как напряжены плечи Скайлар. — Это благотворительный аукцион холостяков для продовольственного банка.

— О, — тихо произносит Скайлар, прежде чем поджать губы и вернуться к уборке. И отказывается смотреть в мою сторону.

— Вы, ребята, уверены, что это завтра? — Блядь. Блядь.

Я подхожу к календарю, где пытаюсь — и безуспешно — упорядочить свою жизнь. Конечно же, я отметил в субботу ярмарку в городе. Это просто для развлечения, но я чувствую себя виноватым из-за того, что меня выставят на аукцион для женщин города, когда я только что сказал Скайлар эти слова.

— Я сказал Дорис, что она может использовать меня, чтобы собрать деньги, — объясняю я.

— Мне нравится, какой ты милосердный, — говорит она с легкой улыбкой, наполняя раковину водой с мылом. Она очень старается не встречаться со мной взглядом, но когда она бросает на меня взгляд из-под ресниц, мое чувство вины только усиливается.

Может, я и не очень хорошо разбираюсь в отношениях, но я хорошо разбираюсь в том, что люди смотрят на меня так, словно они разочарованы.

И когда я вижу это на лице Скайлар, когда я всё ещё чувствую её в своих руках и ощущаю её вкус на своих губах, я ненавижу этот взгляд больше, чем когда-либо.