Я проснулась в волнении из-за сегодняшней встречи. Но заголовок в моём почтовом ящике полностью изменил мой день. Он гласил:

ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ: источники сообщают, что Скайлар Стоун живёт в страхе, что на неё нападёт озёрная форель.

Я действительно испугалась. И дети так сильно смеялись, что стоило притвориться настоящей городской девчонкой. Это воспоминание всегда вызывает у меня улыбку. Я буду дорожить им вечно.

Так что теперь я сижу напротив Форда и его дочери Коры в уютной гостиной, расположенной в задней части их кабинета, и чувствую себя увереннее, чем когда-либо. Это очаровательная атмосфера с дровяной печью в углу и стеной, увешанной полками и пластинками.

На кофейном столике между нами разложены листы бумаги.

— Нет. — Кора качает головой, бросая листы один за другим. — Нет. Нет. Черт, нет.

Она продолжает листать их, а я не могу сдержать улыбку, наблюдая, как Форд смотрит на нее, нахмурив брови. Я наблюдаю за ними уже час, и они великолепны.

Оба такие похожие. Оба такие сухие. Я могла бы смотреть на них весь день.

— Где ты нашёл эти песни, Форд? Teenyboppers R Us? — Она не смотрит на него, когда говорит это, просто стонет и отбрасывает ещё один лист с такой силой, что у меня дёргаются губы.

— Это от уважаемых авторов песен.

Она закатывает глаза из-под своей густой черной челки.

— Ну, я их не уважаю.

Когда Форд сказал мне, что его дочь была движущей силой работы со мной и что она хотела участвовать в продюсировании альбома, это меня удивило. Но каким-то образом, даже в свои тринадцать лет, у нее есть видение. Идея.

Как человек, которому снова и снова говорили, что ей не нужно иметь собственное мнение, я чертовски уважаю Форда за то, что он включил её в проект. Он мне уже нравился, но теперь, наблюдая за ним, я понимаю его. Этот альбом — особенный проект для меня. Но он особенный и для отца с дочерью, сидящих напротив меня.

Она указывает на листы.

— Это скучные, сентиментальные песни о любви.

Форд пожимает плечами.

— Людям нравятся песни о любви.

Она поворачивается ко мне.

— Ты хочешь петь песни о любви?

Я несколько раз моргаю, вглядываясь в ее маленькое личико.

— Я... я не знаю. Наверное, у меня сейчас период открытий.

Кора вздыхает, глядя на разбросанные страницы.

— Что тебе нужно, так это песни, которые тебя заденут. Песни, которые причиняют боль. Больше никакого автотюна. Твой голос и так достаточно милый. Ты можешь сказать кому-нибудь, чтобы он умер, и он скажет тебе спасибо.

— Кора. — Форд стонет и опускает голову на руки.

Я смеюсь.

— Нет, всё в порядке. Я понимаю, что она говорит. Я бы хотела писать свои собственные песни.

Кора смотрит на меня.

— Кто сказал, что ты не можешь?

Я открываю рот, чтобы сказать «все», но это может прозвучать как жалость к себе, а это не нужно. В конце концов, я сама отвечаю за свою жизнь и свои поступки.

— Просто я не пыталась это делать. Как и с инструментами. Я одноногая лошадь.

Кора бросает последние листы на стол и откидывается на спинку стула, выглядя как настоящий подросток.

— Твой голос — твой инструмент. Тебе не обязательно быть хорошей во всём, но я уверена, что тебе есть что сказать. Тебе стоит это сказать.

Я приподнимаю уголки губ. Она говорит так непринуждённо. Она взволнована — даже нетерпелива, — но не маниакальна. Кора чертовски крута — и, судя по тому, как ухмыляется Форд, он, должно быть, тоже так считает.

— Может, мне стоит.

Их одинаковые глаза пронзают меня.

— Да? — спрашивает Форд. — Это ваш альбом. Вам решать. Я знаю, когда мы разговаривали на прошлой неделе, вам, похоже, он не понравился. Я не собираюсь заставлять тебя делать то, что тебе не по душе.

Это чувство наносит мне тяжелый удар. Ни один продюсер никогда раньше не говорил мне такого.

Я смотрю на них, потягиваясь и расправляя плечи. С каждым днём я всё больше контролирую свою судьбу.

Это мой альбом.

Это моя карьера.

Это мой зов.

Я киваю один раз и складываю руки на груди, глядя на отброшенные песни на столе. Те, что ничего для меня не значат. Написанные для топ-чартов и ничего больше.

В них нет ничего плохого, как таковых. Они олицетворяют меня прежнюю — красивую, отполированную и созданную для массового потребления.

Но женщина, которой я становлюсь? Она не такая.

— Да, — говорю я. — Я попробую.

И, произнеся это вслух, я чувствую себя увереннее, чем когда-либо.

* * *

Я сижу на бревне, прислонившись к корням дерева, с блокнотом в руках. Три дня я пытаюсь что-то написать. Что угодно.

Три дня я ничего не писала.

Я не знаю, как долго сижу здесь, но мне кажется, что целую вечность, а страница остаётся чистой. Из-за этого я чувствую себя невероятно глупо, ведь я думала, что могу просто сесть и написать песню.

С тяжёлым вздохом я кладу ручку на разлинованный лист и закрываю глаза. Я прислушиваюсь к птичьим трелям, журчанию воды, лёгкому шелесту листьев. Сегодня скорее пасмурно, чем солнечно. Небо хмурее, чем у синей птицы, а ярко-жёлтое солнце, которое освещало долину последние десять дней, не радует.

Я вдыхаю и выдыхаю.

Я понимаю, что неделя без телефона прошла. Выиграла пари. Но я улыбаюсь, потому что не собираюсь его заменять.

Я чувствую себя лучше, чем когда-либо за всю свою взрослую жизнь.

Пока я мысленно перебираю в уме всё, что происходит сейчас, я слышу тихие шаги. Я уверена, что неделю назад я бы не обратила на это внимания. Но в эти дни всё вокруг кажется немного ярче. Немного чётче.

Я не открываю глаза, но чувствую, как рядом со мной на бревно опускается маленькое тело.

— Это тебе, — неуверенно произносит Оливер, кладя что-то мне на колени.

Я резко открываю глаза и, взглянув вниз, вижу книгу. Похоже, это энциклопедия о птицах.

Я провожу пальцами по глянцевой обложке.

— Из дома?

Я провела слишком много времени, просматривая книжные полки в доме Уэста, как будто это могло помочь мне заглянуть в его душу, глубже понять человека, который выглядит таким непринужденным и беззаботным, но на самом деле одинок.

Я нашла все, от исторических романов до биографий и детективов о скандинавских убийствах. Но ни одной книги о птицах.

— Нет. Купил на свои карманные деньги. Мы только что вернулись из книжного магазина. Это подарок.

Я моргаю, глядя на голубоглазого мальчика. А потом снова опускаю взгляд на книгу у себя на коленях. Люди дарили мне подарки всю мою жизнь. Дорогие подарки. Роскошные подарки. Но это…

— Это мой самый любимый подарок, который я когда-либо получала, — говорю я ему охрипшим голосом.

Он опускает подбородок и смущённо улыбается, глядя на свои колени. В его руке новенький графический роман, а щёки раскраснелись.

Я толкаю его в плечо, не решаясь заговорить.

Он толкает меня в ответ.

Затем мы оба погружаемся в дружеское молчание. Я просматриваю свою книгу о птицах и понимаю, что на прошлой неделе видела скопу. Он увлечённо перелистывает страницы своего графического романа, покусывая нижнюю губу, словно может вдохнуть историю.

В конце концов я достаю свой блокнот и смотрю на бурлящую воду. Я постукиваю ручкой по открытой странице, решая, что хочу сказать.

Кем я хочу быть.

— Что ты делаешь? — Спрашивает Олли.

Я вздыхаю и прислоняюсь к корням деревьев позади нас.

— Пытаюсь написать песню. Но я никогда раньше ее не писала. Я не знаю, с чего начать.

— Я люблю читать и писать. Ощущение такое, будто разговариваешь с кем-то.

Я несколько раз моргаю, размышляя о великом значении того, что он мне только что сказал. Этот немногословный мальчик с радостью предлагает мне свое.

— Иногда бывает трудно разговаривать с людьми. Страшно. Понимаешь?

Я хмыкаю и опускаю подбородок в знак признания.

— Я знаю.

— Я беспокоюсь о том, что сказать. И как люди это воспримут.

— Очень похоже.

Я вижу, как мягкая улыбка трогает его губы.

— Но когда я пишу, я могу говорить все, что захочу. И на самом деле не имеет значения, что об этом думают люди.

У меня снова перехватывает горло, когда я выдавливаю из себя ответ.

— Это очень мудро, Олли.

— Иногда мне кажется, что я так много чего хочу сказать. Но я просто не могу это высказать. Или я не могу выбрать, с чего начать.

Я шмыгаю носом и слегка прижимаюсь к нему. Он убивает меня. Его сладкий голосок, говорящий с такой храброй честностью.

— Мне нравится с тобой разговаривать. Что бы ты ни сказал, я всегда буду слушать.

— Мне тоже нравится с тобой разговаривать, Скайлар.

Он прижимается ко мне всем телом, так что мы прижимаемся друг к другу. Когда я смотрю на него, то вижу, как его глаза блуждают по моему чистому листу. Затем он тянется за блокнотом и ручкой, его маленькая ручка сжимает их, когда они двигаются по странице.

Когда он возвращает его, оказывается, что он написал первую строчку песни.

Все началось на задворках дороги.

Когда я поднимаю на него взгляд, он ухмыляется — плотно сжатые губы не дают ему рассмеяться, хотя я вижу, что ему очень хочется.

— Твой папа рассказывал тебе о медведе, да?

С его губ срывается тихий смешок, и он кивает.

— Эмми на этой неделе в лагере выживания на открытом воздухе. Держу пари, у нее найдется для тебя совет.

— Действительно смешно, Олли. — Я снова толкаю его плечом, и на этот раз он смеётся. Это так легко, так по-детски.

Это чертовски приятно для моих ушей.

Я смотрю на первую написанную им строчку…

И это кажется подходящим местом для начала.

* * *

Тихий стук в дверь гостевой комнаты заставляет меня оторваться от книги о птицах. Я листала её, наслаждаясь каждой страницей. Рисунки прекрасны.

Я показала Черри голубую сойку, и она сказала: «Уродливая птица», но я уверена, что она просто завидует, потому что сама в основном серая.

— Мне нужно с тобой поговорить, — настойчиво шепчет голос. Несколько секунд моё сердце бешено колотится, я думаю, что это, наверное, Уэст. Но это не он.

Это Эмми. И она заходит до того, как я успеваю ответить. Бросив быстрый взгляд на часы на прикроватной тумбочке, я вижу, что уже одиннадцать вечера.

Ей давно пора спать.

А ещё это время, когда, как мы все знаем, Уэст уходит на ночную проверку.

Я не сопровождала его на ночных дежурствах, потому что это похоже на скользкую дорожку. Посади нас вместе в тихий амбар, и случится одно из трёх:

я выдам свои самые сокровенные, самые тёмные секреты;

я поцелую его;

мы будем молча смотреть друг другу в глаза.

Единственное место, представляющее для нас большую опасность, — это, по-видимому, каноэ.

Она с величайшей осторожностью закрывает дверь и на цыпочках проходит через комнату для гостей. Затем, не спрашивая, заползает на мою кровать и становится на колени рядом со мной с широко раскрытыми глазами.

— Скайлар, нам нужно поговорить о безопасности медведей, — мрачно произносит она.

Я сжимаю губы, отчаянно пытаясь сдержать смех, и киваю ей в ответ. Очень серьезно.

— Наш папа сегодня рассказал нам о том, как вы познакомились.

Я точно убью Уэста.

— Ску-учно» ю, — насмехается Черри, и я бросаю на неё сердитый взгляд. Судя по хихиканью Эмми, её забавляет сарказм моего попугая.

— Он рассказал, да?

Она кивает, снова становясь серьёзной с головы до ног.

— Тебе повезло, что ты жива. Медведи — непредсказуемые высшие хищники.

После целого дня, посвящённого выживанию в дикой природе, она за ужином рассказывала о разных способах разжечь костёр и о том, как пользоваться компасом, но не о медведях.

— Ты хотела сказать мне это сейчас?

— Я не хотела смущать тебя за ужином.

Это заставляет меня улыбнуться. Она может быть дикой, но она вдумчивая. Как и её отец.

Её отец, который пригласил меня в свой дом. Пригласил меня на их ужин. Разговаривал со мной по душам, как будто ему не всё равно, что я скажу.

И за последние несколько дней он даже не посмеялся надо мной, когда я пялилась на него, пока он занимался своими лошадьми на арене за сараем. Я сидела на трибуне, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить то, что я хочу сказать. Оказывается, писать песни примерно так же сложно, как пытаться не оглядываться на Уэста в джинсах, когда он тихим голосом разговаривает с лошадью под ним. У него нежные руки, а терпение не знает границ.

Я изо всех сил стараюсь не пялиться, но он обычно замечает мой взгляд и подмигивает. А потом ухмыляется.

И всё же в доме Уэста и его детей я чувствую себя как дома больше, чем где-либо ещё в мире.

— Это очень любезно с твоей стороны, Эмми. Спасибо, — говорю я, поглаживая её колено, обтянутое пижамной тканью.

Она достает из-за спины пластиковый пакет и протягивает его мне.

— У меня есть это для тебя.

— Вы с Олли оба покупаете мне подарки? Что я такого сделала, чтобы заслужить это?

Она оглядывает комнату, прежде чем как бы невзначай обронить:

— Ты нам нравишься. И ты делаешь нашего папу счастливым.

На мгновение я замолкаю. Пластик сминается под моими пальцами, и дышать становится немного тяжелее после этого небрежного замечания.

— Я думаю, твой папа просто счастливый парень.

Она пожимает плечами.

— Да. Но он счастлив, когда ты здесь. Как тогда, когда мы вернулись на этой неделе. Я могу сказать. Иногда я думаю, что ему одиноко без нас. У мамы есть Брэндон, так что мне жаль оставлять отца.

Из уст малышей.

Я смотрю на девушку. Она думает, что просто ведёт обычный разговор, но своим уровнем эмпатии она меня сразу сбивает с толку.

Она указывает подбородком на сумку в моей руке.

— Открой её.

Я так и делаю. И внутри я нахожу…

— Ты купила мне нож?

— Это складной нож. На случай, если ты наткнёшься на другого медведя. У меня не было достаточно денег, чтобы купить его. Папа сказал, что я должна быть более бережливой со своими карманными деньгами, и не дал мне ни гроша, так что Олли одолжил мне немного. Он говорит, что теперь я у него в долгу, что бы это ни значило.

— Ты думаешь, я собираюсь заколоть медведя?

Она закатывает глаза, как будто моё отвращение к насилию — это что-то детское.

— Я научу тебя, как это делается. Ты целишься в глаза или в рот.

— Не думаю, что у меня хватит сил отбиться от медведя. Я бы просто позволила ему съесть меня.

— Скайлар, это слова слабака. К тому же, мой папа был бы очень расстроен, если бы умер его любимый певец.

Я смеюсь, прижимая холодную деревянную ручку к ладони.

— Я не его любимый певец.

На лице Эмми читается полнейшее замешательство.

— Конечно, так и есть.

— Я очень сомневаюсь…

— Я докажу это. Я сейчас вернусь. — С этими словами она спрыгивает с кровати и выбегает из комнаты. Всякое притворство в том, что ты крадешься, полностью исчезло.

Когда она возвращается, на её лице самая широкая в мире улыбка, и она держит в руках футболку.

Мою футболку.

Только это футболка Уэста.

Но на ней выцветшая чёрно-белая фотография, на которой я стою в свете прожекторов, держу микрофон, повязанный моей фирменной банданой, и одета в такие короткие шорты, что видны подкладные карманы.

— Обычно он ее носит, но в последнее время не надевал.

Наверное, потому что у меня глаза бы вылезли из орбит, как сейчас.

— Хм, — глупо говорю я. Потому что не знаю, что ещё сказать. Этот мужчина только и делает, что обращается со мной как с самым нормальным человеком, которого он когда-либо встречал.

Никто так со мной не обращается.

Тем более фанаты.

— Да, я же тебе говорила. В любом случае... — Она бросает футболку, и я наблюдаю, как она кучей падает на пол у дальнего края кровати. У меня возникает желание поднять ее, но я не уверена, что хочу к ней прикасаться.

Я не злюсь, что Уэст не сказал мне об этом. На самом деле, я ценю это. И всё же … у меня такое чувство, что он что-то утаил от меня. Что-то, что является неотъемлемой частью того, как он видит меня, как мы взаимодействуем. Я слышала, как он пел мою песню в ту первую ночь, но думала, что она просто застряла у него в голове.

Я отмахиваюсь от назойливого ощущения и снова сосредотачиваюсь на его дочери, которая забралась под одеяло и прислонилась спиной к изголовью кровати рядом со мной.

— Хорошо, Скайлар. Теперь начинается твой урок о медведях…

Она начинает говорить.

Она говорит, и говорит, и говорит. В конце концов она переключается на более общие темы о природе. Она объясняет фотосинтез. Она рассказывает мне о том, как растения превращают свет, воду и всё, что их окружает, в энергию — в жизнь. И пока я лежу с закрытыми глазами, этот процесс кажется мне одновременно удивительно простым и удивительно особенным.

Я не знаю, когда она замолкает; я знаю только, что не бодрствую и не могу это почувствовать.