Я неравнодушна к рукам. Я даже не буду это отрицать.

Мужские руки, в частности. То, как сухожилия на них сгибаются и пульсируют, когда они играют на гитаре. То, как они используют всю длину рукоятки микрофона. То, какими тёплыми и нежными они могут быть на моей коже.

Я встречалась со знаменитостями. С художниками и музыкантами. С красивыми мужчинами, влиятельными мужчинами. И всё же я никогда не была так одержима мужскими руками, как теми, что сжимали руль грузовика передо мной.

Стальная хватка на моём бицепсе, когда он бросил нас на землю.

Его мозолистые руки скользили по моей коже, когда он говорил мне, что всё будет хорошо.

Я смотрела на татуировки на его костяшках каждый раз, когда он потирал бороду.

Я отчётливо слышу в своей голове голос отца, который предостерегал меня от такого мужчины, как Уэстон. Он бы очень переживал, что человек, с которым я встречаюсь, запятнает мою безупречную репутацию американской красотки.

Уважающие себя мужчины не делают татуировок, которые не скроет рубашка.

Но как насчёт героев? Тех, у кого пыльно-светлые волосы и мускулы, из-за которых рубашка кажется немного тесноватой в плечах.

Уэстон Белмонт спас меня от медведя гризли. На самом деле, спас меня от меня самой. От моей собственной наивности.

Более умная девушка была бы очарована его храбростью, или его глубоким голосом, или его остроумными замечаниями.

Но не я. Я иду за ним по проселочной дороге посреди канадской глуши, мечтая о его чертовых больших руках. Я делаю мысленную пометку поговорить со своим психотерапевтом и об этом тоже. Я должна поддаваться диагностике. Это должен быть какой-то механизм преодоления.

Проблемы с отцом вызывают у тебя желание поработать руками?

Я усмехаюсь над собой, прежде чем пробормотать:

— Боже, Скайлар. Тебе действительно нужна детоксикация.

И это правда.

Или, по крайней мере, так я всем говорила, когда собрала вещи и уехала. Кто-то может сказать, что бегство из Лос-Анджелеса — это бегство от своих проблем. Другие могут подумать, что это невежливо — приходить без предупреждения на неподтверждённую работу.

Я? Я называю это бегством от самого унизительного расставания в мире.

Я называю это отчаянием.

Но у меня также есть план. Который я держу в секрете от своих родителей, которые работают моими менеджерами, а также от моего агента, который по большей части является их платной марионеткой.

Я собираюсь записать свой собственный альбом. И я не собираюсь рассказывать об этом ни единой живой душе. Мне не нужен их вклад. Мне не нужны их мнения. Этот проект будет моим, для меня.

Я отчаянно хочу начать все сначала. Отчаянно хочу сменить обстановку. Отчаянно пытаюсь вырваться из тисков, в которые меня загнала жизнь.

И я имею в виду буквально тиски.

Когда у меня так сжимается горло, что я не могу произнести ни слова. Поднесите микрофон к моему лицу, направьте на меня камеру или выведите меня перед аудиторией, и ваша девушка останется равнодушной. Все, что я могу делать, это моргать и хихикать. У меня пересыхает во рту, и я изо всех сил стараюсь «изображать дурочку», как это было названо в недавнем заголовке.

Я даже не уверена, что они больше не ошибаются.

В последний раз я потеряла дар речи, когда со слезами на глазах вышла из ресторана после вышеупомянутого расставания. Я оказалась в море вопросов.

— Скайлар, что случилось?

— Скайлар, что-то случилось у вас с Эндрю?

Что-то.

Я снова усмехаюсь в тишине машины. Это было что-то, да.

Что-то, в чём я не могу признаться вслух.

Я всегда гордилась тем, что я честный человек, но что, если всё во мне фальшиво? Мир думает, что знает меня, но им скармливают ложь.

Мне скармливают ложь.

Моя жизнь перевернулась с ног на голову, и мне не с кем об этом поговорить. Правда слишком унизительна, чтобы её признавать.

Я определённо не могу рассказать об этом публично. По крайней мере, пока. Пресса съест меня заживо. Фанаты либо пожалеют меня, либо будут насмехаться — ни того, ни другого я не хочу.

Забавно, что я могу быть окружённой таким количеством людей, которые утверждают, что любят меня, и всё равно чувствовать себя совершенно одинокой.

Так что теперь я просто смотрю в камеру пустым взглядом, чувствуя, как мои лёгкие наполняются бетоном, а горло пересыхает. Единственное, что сложнее, чем подобрать нужные слова, — это перевести дыхание.

Да, девушка, которая выступала перед миллионами людей, которая поёт, танцует и говорит правильные вещи, теперь стесняется перед камерами.

Я стискиваю зубы, готовясь к ментальному избиению, которое собираюсь устроить себе, но пикап с мужчиной с красивыми руками сигналит, побуждая меня сделать то же самое. Он сворачивает у деревянных ворот, выкрашенных в цвет выгоревшей на солнце краски, которые открываются на свежевымощенную подъездную дорожку, и я следую его примеру.

Густая стена из изумрудных сосен полностью закрывает участок за воротами, и я, даже не задумываясь, нажимаю кнопку, чтобы опустить стекло и впустить в машину свежий деревенский воздух.

— Слишком медленно! — Кричит Черри из своей клетки на заднем сиденье. Эта птичка обожает автомобильные прогулки.

— Это подъездная дорожка, Черри. Я должна ехать медленно, а то ты взбунтуешься.

— Слишком медленно!

Я хихикаю и вытягиваю шею, чтобы посмотреть, куда мы направляемся, отгоняя подступающее беспокойство. Где бы оказалась Черри, если бы гризли съел меня на обочине проселочной дороги? Другое общество защиты животных? Зоопарк? Кто-то из моих родителей, который выставил бы её перед прессой как памятное зрелище?

Все варианты слишком ужасны, чтобы их рассматривать, хотя я уже знаю, что они будут не давать мне уснуть сегодня ночью. Как бы печально это ни звучало, Черри, дерзкий африканский серый попугай, склонный к сквернословию, может быть моим единственным другом во всём этом чёртовом мире.

Дорога петляет и извивается, и в этом переплетении деревьев и запахе земли и прелых сосновых иголок, доносящемся из окна, есть что-то уютное. Я делаю глубокий вдох и чувствую себя немного лучше.

Поэтому я продолжаю это делать.

Три секунды в себя.

Три секунды из себя.

В моей голове проносится ясный, как день, образ небесно — голубых глаз Уэстона, сверлящих мои, когда мы вместе дышим на асфальте. Мне хотелось зажмуриться и спрятаться, пока не пройдет этот момент ужаса, но я не могла отвести взгляд.

Он поймал меня в ловушку. Но то, что я оказалась в плену его взгляда, успокоило меня совершенно незнакомым образом.

— Слишком медленно! — Черри снова завыла, выводя меня из себя, как только деревья рассеялись.

Я ахаю, когда передо мной открывается пейзаж.

Письма Форда готовили меня к живописной обстановке, но это сюрреалистично.

Дом стоит на пологом склоне. Прямо впереди — главное здание с круговой террасой и отдельно стоящим медным почтовым ящиком, который гармонирует с медной крышей. Хотя обшивка выглядит как старая древесина, сохранившаяся в амбаре, в этом месте есть что-то величественное. Оно прочное, но изысканное.

А еще выше — деревья, скалы и смертоносные утесы, и все это на фоне чистейшего неба. Ни дымки, ни загрязнений — только чистая, незамутненная синева. Как глаза Уэстона.

Но по-настоящему меня завораживает вид на озеро за ними. Здесь просто дух захватывает. Так тихо, что мне кажется, я могла бы пройти по нему пешком. Или покататься на коньках, если бы знала как. Вода кажется тёмно-синей, переходящей в бирюзовый оттенок там, где солнце сверкает на поверхности.

Рядом с большим грузовиком я паркуюсь и откидываюсь на спинку сиденья, чтобы насладиться окружающей обстановкой.

Это место кажется совершенно уникальным. Здесь нет стерильной чистоты или отвратительных белых колонн. Нет фонтанов или парковщиков. На самом деле, насколько хватает глаз, нет ни одного человека. Я расслабляюсь, когда осознаю это.

Пока Уэстон Белмонт не появляется из ниоткуда и не пугает меня до чёртиков.

Должно быть, я отвлеклась и не заметила, как он обошёл мою машину, потому что его большие мужские руки уже здесь, он опирается на моё окно и смотрит на меня.

— Ты так и будешь сидеть здесь весь день? — спрашивает он, а Черри кричит: «Уходи!»

Он резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на неё: чёрный клюв и голубовато-серые перья с красными вкраплениями у хвоста. — Что это?

— Ты имеешь в виду, кто это? Это мой попугай. Черри.

Он дважды моргает, прежде чем выпалить:

— Она грубая.

Я не могу удержаться от смеха.

— Ты даже не представляешь.

— Она грубиянка, — добавляет Черри насмешливым голосом, который заставляет меня поджать губы и поморщиться.

— Прости. У нее обширный словарный запас, а о ее болтовне ходят легенды.

Все, что делает мужчина, — это смотрит на мою птицу, нахмурив брови, а затем качает головой. Затем, отходя, он постукивает рукой по крыше моей машины.

— Верно. Ну, офис там. — Он указывает большим пальцем себе за плечо. — Я могу представить тебя, если хочешь. В противном случае, я пойду своей дорогой.

— Уходите! — Говорит Черри. Снова.

Я морщусь, открывая дверь и выходя наружу. Уэстон не отходит. Он остаётся на месте, возвышаясь надо мной. Его футболка обтягивает тело так, как не могут позволить себе городские парни. Мой взгляд снова падает на дыру в ткани на его левой груди и на золотистую кожу под ней. Золотистую кожу мужчины, который проводит время на улице без рубашки.

Я родом из страны бледной кожи и автозагара, так что есть что-то завораживающее в том, что может быть под хлопковой тканью. Я подавляю желание просунуть палец в отверстие, чтобы убедиться наверняка.

Но мужчины — особенно мужчины, которые привлекают моё внимание, как этот, — последнее, что мне сейчас нужно в жизни.

Я сглатываю и даю обет безбрачия, потому что член не поможет мне выбраться из затруднительного положения. Затем я поднимаю взгляд на его ярко-голубые глаза. Они такие выразительные, что, если бы он не стоял передо мной, я бы усмехнулась и пренебрежительно заметила, что любой может сделать такие глаза с помощью фотошопа. Всё можно изменить, чтобы выглядело определённым образом. Ничего не реально.

Но его глаза реальны.

Он реален.

Я прочищаю горло, понимая, что слишком долго пялюсь на него.

— Ну, я бы не стала говорить так, как Черри. Но, по правде говоря, ты и так сделал для меня сегодня более чем достаточно. — Я мягко улыбаюсь, наблюдая, как он смотрит на меня с таким напряжением, что мне становится не по себе. — И это то, что я должна сделать сама, — быстро добавляю я, кивая, скорее для себя, чем для него.

Взгляд мужчины опускается на мой рот, и я поджимаю губы.

— Я—

— Уходи! — Моя гребаная птичка прерывает меня. Я люблю Черри, но, черт возьми. Иногда…

Иногда она становится маленькой собственницей.

И я не уверена, что хочу, чтобы он уходил.

Уэстон улыбается, не отрывая взгляда от моих губ, и издает легкое кудахтанье.

— Хорошо, Черри. Я понял тебя. Я ухожу, я ухожу. — Он отступает на шаг, подняв руки в знак капитуляции.

Мне почти хочется обнять его, прежде чем он уйдёт, а я никогда не считала себя любительницей объятий. Я выросла без физической привязанности, по крайней мере, за закрытыми дверями. На людях мои родители без колебаний обнимали меня за плечи или предлагали обнять их, когда работали камеры. Привязанность была показной.

— Нам нужно пожать друг другу руки или что-то в этом роде? Каков протокол, когда кто-то прикрывает тебя своим телом во время почти медвежьей атаки?

— Нет, ты уже сказала спасибо. Ты мне ничего не должна. Я сделал это, потому что хотел.

Я несколько раз моргаю, услышав это.

Ты мне ничего не должна.

Это банальная фраза, но она застаёт меня врасплох. Я всю жизнь была кому-то чем-то обязана. Услуга за услугу. Моё внимание в обмен на услугу. Постоянно оказывалась между враждующими сторонами и улыбалась, чтобы пробиться наверх.

Мне так надоело улыбаться.

— Увидимся! — Он машет мне рукой и подмигивает, прежде чем отвернуться и продемонстрировать мне свою упругую задницу.

Может, мне стоило в благодарность схватить его за задницу.

Отгоняя эту мысль осуждающим покачиванием головы, я слышу, как он бормочет себе под нос, стоя по другую сторону своего грузовика:

— Чертова Тесла и говорящая птица.

Это заставляет меня улыбнуться. Искренне улыбнуться. Но только на мгновение, потому что я отворачиваюсь и делаю глубокий вдох, готовясь встретиться лицом к лицу с Фордом Грантом.

Его ждёт небольшой сюрприз.

Да, мы говорили о совместной работе.

Нет, я не говорила ему, что приеду.

— Присмотри за машиной, Черри. — Я проверяю, включен ли кондиционер, прежде чем захлопнуть дверцу и, выпрямив спину, направиться к входу в дом. Дверного звонка нет, что вполне логично для этого места. Вместо этого на двери красуется декоративный дверной молоток в форме медведя с кольцом в зубах. Я усмехаюсь — мишки — моя тема на сегодня — и стучу.

Через несколько секунд изнутри раздается женский голос:

— Иду!.

Дверь распахивается, и я оказываюсь лицом к лицу с голубоглазой женщиной. Она бросает на меня один взгляд, и у неё медленно отвисает челюсть.

— О боже мой. Привет.

— Привет, — отвечаю я низким голосом, опуская взгляд и чувствуя, как краснеют мои щёки.

— Кто это? — спрашивает мужской голос.

Блондинка игнорирует вопрос и протягивает мне руку.

— Я Розали, бизнес-менеджер Wild Rose Records. Очень приятно с вами познакомиться.

Я пожимаю ей руку, немного озадаченный ее крепким пожатием.

— Привет, Розали. Я Скайлар.

Она улыбается и энергично пожимает мне руку.

— Черт возьми, да, это так.

— Рози, — зовет мужской голос, теперь ближе, чем раньше. — Я знаю, тебе нравится меня раздражать, но... — Форд Грант заворачивает за угол и резко останавливается, увидев меня. Его отец — известная рок-звезда, гитарист из "Full Stop", и сходство очевидно как божий день.

Его медно-каштановые волосы искусно уложены в прическу, он высокий и подтянутый — он легко мог бы сойти за фотомодель. Форд хорошо вписался бы в мою жизнь там, откуда я родом. Но я ненавижу те места, откуда я родом, поэтому ловлю себя на том, что замечаю, что у него нет такой мощной мускулатуры, как у человека, который привез меня сюда.

Он одет небрежно, но это дорогая одежда. На его рубашке нет дыр, на ботинках нет потертостей. Он владеет польским языком, и впервые в жизни я чувствую, что он мне безразличен.

— Скайлар? — Его голос полон абсолютного замешательства.

Я поднимаю руки к голове, пожимаю плечами и просто говорю:

— Сюрприз?

— Я бы сказала! — добавляет Розали, явно забавляясь всей этой ситуацией.

Форд подходит ближе и собственнически кладёт руку ей на поясницу, вставая рядом с ней. Она смотрит на него, её губы кривятся в улыбке, и это взаимодействие настолько наполнено искренней любовью и уважением, что я чувствую себя вуайеристом.

Я отвожу взгляд и сцепляю руки.

— Прости. Я знаю, что это было неожиданно. Мне просто… мне нужно было уйти. Нужно было поработать над чем-то новым. Мы можем начать пораньше? — Я вкладываю в это последнее предложение всю позитивность и энтузиазм, которые могу собрать, и надеюсь, что этого будет достаточно. В последнее время мне определённо не хватает позитивности и энтузиазма.

Форд хмурит густые брови и смотрит на меня. Я не думаю, что он сумасшедший, но от него исходит какая-то властная аура.

Розали толкает его локтем в бок.

— Ты выглядишь как придурок. Прекрати.

Он бросает на неё раздражённый взгляд, прежде чем снова обратить внимание на меня.

— Извини, я задумался. Я не позвал тебя сюда, потому что коттеджи ещё не готовы, как и студия звукозаписи. Их подставляют, а у меня нет…

— Я подожду. Я останусь где угодно. Разбейте мне палатку. Мне всё равно. — Чего у меня не отнять, так это решительности.

Он оглядывает меня с ног до головы, и на его красивом лице мелькает сочувствие. Несомненно, он услышал отчаяние в моём голосе. И, вероятно, ему жаль меня после всех этих жестоких заголовков в последнее время.

— Почему бы тебе не зайти, и мы посмотрим, что можно придумать? В городе всего пара отелей, и я сомневаюсь, что в разгар туристического сезона в них можно остановиться на более длительный срок.

Розали морщит нос и произносит слово “туристы” так, словно это ругательство.

— Хорошая новость в том, что они приезжают сюда только на июль и август. Пойдем. — Она проводит меня внутрь. — Давай разберемся с тобой.

— Спасибо, — я практически выдыхаю эти слова, одаривая её благодарной улыбкой, и следую за Фордом в офис.

Внутри здание такое же красивое — свежее и деревенское одновременно. Деревянные балки украшают сводчатый потолок, дополняя широкие деревянные половицы со странным налётом краски, который сочетается с приглушённо-голубыми стенами. Здесь есть два стола, стоящих отдельно, но лицом друг к другу, а также уютная зона отдыха с массивными диванами и виниловой библиотекой, напоминающей магазин пластинок.

Но раздвижные стеклянные двери, выходящие на озеро, придают помещению, похожему на амбар, современный вид. Они выходят на просторную террасу, окруженную пышными садами и обставленную плетеной мебелью.

— Я куплю кровать и просто останусь здесь, — выпаливаю я под дружные смешки. — Это невероятное место.

— Рад, что тебе здесь нравится, — говорит Форд, облокачиваясь на стол и скрещивая руки на груди.

Я смотрю на него и словно вижу, как работает его мозг за этими зелёными глазами. От него веет интеллектом — и это пугает.

Розали толкает меня плечом.

— Прости, — шепчет она, словно прочитав мои мысли. — Он не из тех, кто дарит тепло и уют.

Я одариваю ее улыбкой.

— Ничего страшного, я лучше буду чувствовать себя не в своей тарелке, чем притворяться.

Она хлопает в ладоши, как будто это ее забавляет.

— Что ж, вы двое, должно быть, отлично поладите.

Когда она стоит, уперев руки в бока, и переводит взгляд с меня на Форда, я испытываю особую благодарность за ее присутствие. Без нее, возможно, было бы еще более неловко.

— Форд, что происходит наверху? — спрашивает она.

— Я просто обдумываю варианты.

— Ты выглядишь так, будто замышляешь убийство.

Он прищуривается, глядя на Розали, и я не знаю, кем они приходятся друг другу, но совершенно очевидно, что они не просто коллеги. Их напряжение зашкаливает. Я чувствую себя незваным гостем, просто стоя рядом с ними.

Он отмахивается от неё.

— Нет, я приберегу это на тот случай, если Скайлар захочет рассказать мне, от кого она убегает.

Я начинаю, но Розали лишь фыркает в ответ на его замечание.

— Он очень оберегает окружающих, — шепчет она мне. — Почти как мститель.

— Ты могла бы пожить в нашем доме, пока не будет готов один из коттеджей, — размышляет он, потирая щетину и глядя в пол. — Тебе нужно время, чтобы поработать над песнями? Мы могли бы обсудить некоторые детали. Может, встретимся в понедельник и составим график? Разработаем план?

Остаться в их доме?

— О, я бы никогда так не поступила, — говорю я. Внутри я в шоке от того, что этот человек, которого я едва знаю, предлагает мне комнату в своём доме. Я не хочу быть ему обязанной, кроме как за то, что он позволил мне переночевать здесь. — Но встреча в понедельник — это идеально.

— Не думаю, что офис будет работать, раз мы с Рози…

Он что, серьёзно? Что дальше? Он собирается отдать мне свою футболку?

— Та часть про жизнь в офисе была шуткой, — говорю я. — Комплиментом.

Я вдруг ощущаю всю тяжесть своего вторжения, понимая, каким огромным бременем для них должно быть моё появление здесь без предупреждения. Мне следовало подумать, прежде чем прыгать.

Мои действия были эгоистичными, корыстными. У всех бывают тяжёлые расставания.

— Знаешь что? Я поеду обратно. Мне очень жаль. Это было… за гранью отчаяния. — Я начинаю заводиться. Дыхание учащается, стены приближаются, я прижимаю руку к груди и нервно смеюсь. — Просто грубо.

То, как мягко женщина, стоящая рядом со мной, берёт меня под локоть и встаёт передо мной, немного облегчает ситуацию.

— Эй, не переживай. Мы здесь расслабленные. — Она оглядывается через плечо на Форда, прежде чем добавить: — И я знаю, где ты можешь остановиться. У моего брата есть бунгало.

— Рози, это место — просто помойка.

На этот раз она не оборачивается на Форда, а вместо этого закатывает глаза, глядя на меня.

— Я знаю, что ты только что закатила глаза, — выпаливает он, но ухмыляется.

Она поджимает губы, чтобы сдержать смешок, а затем продолжает:

— Он прав. Это не роскошно. Но это всего в одном доме от нас, и это уединенно. И мой брат не будет возражать. Он занят своей работой, детьми и дурацкой командой по боулингу. Вы почти не будете его видеть — если только сами не захотите. Тогда он с радостью станет вашим другом. Заводить друзей — его особый талант.

Форд фыркает в ответ на это заявление, качая головой и насмешливо кривя губы.

— Уединение — это чудесно. Сейчас мне немного надоели люди. И мне не нужно ничего особенного, — говорю я с наигранным энтузиазмом.

Но правда в том, что я не знаю ничего, кроме «особенного».

Я была знаменитой всю свою жизнь. Всю свою жизнь жила на широкую ногу. Всю свою жизнь выступала.

Пора мне сделать перерыв в выступлениях.

Может, мне как раз не хватает простоты.