Солнце светит, озеро сверкает, а на обочине дороги стоит ещё один чёртов турист, пытающийся сделать селфи с медведем.

И не просто с медведем. С гризли.

— Ты, наверное, шутишь, — бормочу я, слегка нажимая на тормоза своего пикапа и качая головой. Я не вижу женщину целиком, но вижу обтягивающие джинсы, короткий топ и водопад распущенных бронзовых волос, ниспадающих на спину блестящими волнами.

Пока медведь роется в канаве позади неё, она поднимает руку и яростно жестикулирует, разговаривая по телефону, который держит перед собой.

Я останавливаюсь перед её «Теслой». Потому что, конечно же, она ездит на «Тесле». И она должна быть в добрых тридцати футах от него, как будто она медленно подкрадывается к животному.

Когда я наконец останавливаюсь, то некоторое время наблюдаю за происходящим в чистом, ошеломлённом шоке.

В летние месяцы в Роуз-Хилл можно наблюдать за глупостью городских жителей, и это не перестаёт меня удивлять. Как будто люди переходят от пункта «увидеть медведя» в своём списке желаний к пункту «быть убитым медведем» в своём списке желаний.

Я нажимаю кнопку, чтобы опустить стекло, потому что не хочу пугать животное, а ещё я не особо хочу выходить из своего грузовика. Я наслаждаюсь жизнью, и дни, когда я проверял свои возможности, остались в прошлом.

Поэтому я говорю самым спокойным голосом, на который только способен:

— Мэм.

Но она продолжает говорить в камеру, явно записывая себя без зазрения совести.

— Я просто ехала по живописной просёлочной дороге, как вдруг — бац! — самый красивый медведь спрыгнул в канаву позади меня.

— Мэм! — Я опираюсь на дверь и машу рукой, чтобы привлечь её внимание. Может быть, мой нежеланный голос в её видео выведет её из этого состояния.

И это происходит. Она поворачивается ко мне, нахмурив брови, с горящими глазами и лицом, которое я бы узнал где угодно.

Лицо, которое большинство людей узнало бы где угодно.

Да, суперзвезда кантри-музыки Скайлар Стоун жестоко издевается надо мной за то, что я прервал ее видео. На мгновение я поражен. Не нахожу слов. Я подозреваю, что знаю, что привело ее в город, но в такой момент я не склонен поддерживать светскую беседу. Я не хочу прослыть парнем, который стоял в стороне, пока голодный гризли пожирал любимую звезду.

— Что? — спрашивает она, широко разведя руки, как будто не стоит спиной к непредсказуемому верховному хищнику. — Теперь мне придётся перезаписать это для своих соцсетей.

— Это чёртов медведь гризли. Тебе нужно вернуться в машину, — шиплю я, указывая большим пальцем через плечо на её машину.

Она качает головой и продолжает смотреть на меня.

— Знаешь, от чего я чертовски устала?

— От жизни? — выпаливаю я, поддавшись инстинкту, и выхожу из своего грузовика. Как бы мне ни хотелось хлопнуть дверью, я оставляю её открытой, чтобы не создавать лишнего шума. — Потому что сейчас это выглядит именно так.

Она усмехается.

— Нет. Но я чертовски устала от того, что люди говорят мне, что делать.

Её пронзительный взгляд скользит по моим выцветшим чёрным джинсам, которые задрались на задниках моих потрёпанных угольно-чёрных кроссовок, а затем возвращается к моей простой белой футболке. Её взгляд задерживается на дырке возле выреза, и на её изящном носике появляется небольшая морщинка, словно она нашла доказательство того, что я недостоин давать ей советы.

Я приближаюсь с осторожностью, вытягивая шею, чтобы взглянуть вниз по склону, где над кустами виднеется характерный коричневый горб гризли. Я слышу его глубокое довольное ворчание, пока он добывает пищу, вероятно, срывая ягоды с куста в качестве закуски, прежде чем подняться и оторвать конечности от наших тел в качестве основного блюда.

— Я понимаю. Правда. Но, возможно, сейчас не время умирать. В прямом и переносном смысле. Если мы выживем, я отвезу тебя в зоопарк и сниму для тебя контент для соцсетей. Я ненавижу соцсети, но я не нарушаю обещаний.

Она следует за моим взглядом, а затем поднимает подбородок, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Пухлые губы в форме сердечка плотно сжаты, а карие глаза прищурены, как ракеты, готовые к запуску. Она прячет телефон, скрестив загорелые руки.

Чистейший наглец.

Она напоминает мне мою шестилетнюю дочь Эмми. Это становится особенно заметно, когда она топает ногой. Разница в том, что я бы подхватил Эмми, как футбольный мяч, и убрался отсюда к чёртовой матери ещё шестьдесят секунд назад.

— Он ест. Он даже не знает, что я здесь. И я никогда не видела медведя вживую. — Последнюю часть она произносит с придыханием, как будто я плохой парень, который портит ей всё веселье.

У меня отвисает челюсть, когда я смотрю на эту женщину. В ушах у неё бриллиантовые серьги размером со спелую ягоду черники. Они такие большие, что, будь она кем-то другим, я бы подумал, что они фальшивые.

— Послушай, я понимаю. В городе нет медведей. Это опыт. Но это, — я показываю на медведя, — не Винни-Пух.

Выражение ее лица становится напряженным, когда она с тоской оглядывается на канаву. Как будто она понимает мою логику, но очень хочет, чтобы это было не так.

Я продолжаю, потому что, похоже, отсылка к детской фантастике действительно попала в цель.

— Иа-Иа не попал в ловушку в колодце. Пятачок не отправился на поиски горшочка с медом. Просто... представь, что я Сова и даю тебе очень мудрый совет прямо сейчас.

— Но… там же дети. — Она почти мурлычет слово «дети», произнося его с особым акцентом, как будто это должно сделать всё происходящее милым. Как будто это каким-то образом делает её иррациональное поведение более логичным.

Но любой, кто знает о медведях, понимает, что всё стало намного хуже. Я подхожу ближе к канаве, словно мне нужно увидеть их своими глазами, чтобы убедиться, насколько плоха эта ситуация. Я вытягиваю шею и, конечно же, вижу их. Двоих.

— Пожалуйста, — говорю я, пытаясь действовать менее настойчиво, но при этом вкладывая в свой голос столько мольбы, сколько могу. Вытянув руку, я несколько раз складываю пальцы на ладони, подзывая её, как пугливую лошадь. У меня, как у тренера лошадей, большой опыт в этом. Все это — показуха, пока не становится правдой.

Должно быть, она уловила настойчивые нотки в моём голосе, потому что её плечи опускаются, она тяжело сглатывает и переводит взгляд с меня на свои руки, словно решая, можно ли мне доверять.

Наконец, я получаю кивок и делаю неуверенный шаг в сторону от глубокой канавы. Когда она приближается ко мне, из моих легких вырывается тяжелый вздох облегчения.

Но это облегчение недолговечно, потому что, как только она отходит, медведь следует за ней, словно привязанный к невидимому поводку.

Я не могу винить ее за это.

Она очаровательна. В ней есть что-то такое, от чего мне трудно отвести взгляд. Вы можете увидеть это на экране. Услышать по радио. И это ещё более заметно при личной встрече.

— Ладно, куколка.

— Не называй меня куколкой...

— Тебе нужно заткнуться, — выпаливаю я, стараясь говорить как можно спокойнее. Мой взгляд устремляется мимо неё на огромного медведя, который спускается по склону, цокая когтями длиной в четыре дюйма, когда делает первые шаги по асфальту. Этот звук заставляет Скайлар замереть на месте. — Иди ко мне медленно. Не беги. Не оглядывайся. Сохраняй спокойствие.

Она часто и быстро моргает. Я вижу, что она хочет послать меня куда подальше, но под всей этой бравадой у неё есть инстинкт самосохранения, потому что она следует моим инструкциям.

Медведь громко фыркает, и Скайлар, спотыкаясь, делает шаг вперёд, не отрывая от меня широко раскрытых глаз. Я киваю и снова машу рукой. Как будто я могу сделать для неё хоть что-то прямо сейчас, кроме как подпустить её достаточно близко, чтобы она могла запрыгнуть в открытую дверь моего грузовика.

Она продолжает идти, но её шаги становятся чуть быстрее. Её дыхание становится прерывистым. Я начинаю пятиться к своему грузовику, надеясь, что она последует за мной.

— Хорошая девочка. Ты так хорошо справляешься. — В любое другое время я бы посмеялся над собой за то, что разговариваю с этой женщиной как с лошадью. Но в этот момент моя кожа гудит от напряжения, а мышцы напрягаются, словно готовые к действию.

Она кивает, затем оглядывается через плечо и тихонько взвизгивает, как будто только что осознала, каких огромных размеров медведь следует за ней по пятам.

Но этот звук был не тем, который нужно было издать. Потому что гризли замечает его и внезапно проявляет больший интерес, чем раньше. Медведь останавливается и встаёт на задние лапы.

Звук, который он издаёт сейчас, больше похож на лай, за которым следует принюхивание и заинтересованный наклон головы.

Это проявление любопытства, а не агрессии.

По крайней мере, пока.

— О боже, о боже, о боже, — шепчет она сдавленным от слёз голосом.

Вытянув руку, я призываю всё своё спокойствие.

— Что бы ты ни делала, не б...

Прежде чем я успеваю произнести слово "беги", она, черт возьми, бросается ко мне. И, вопреки здравому смыслу большинства людей, я начинаю действовать, не раздумывая.

Я направляюсь прямо к ней.

И медведю.

Медведь, который сейчас шарит лапами по дороге, словно готов броситься в атаку. Он делает несколько мощных прыжков вперед, прежде чем отступить.

Теперь, находясь в режиме защиты, я делаю единственное, что приходит мне в голову. Как только я достигаю Скайлар, мои пальцы сжимаются на её бицепсе, и я обхватываю её одной рукой за затылок, прежде чем повалить нас на землю. Моё высокое тело прикрывает её, как щит.

Она прижимается ко мне.

— Что ты...

Я обрываю ее, зажимая ей рот ладонью, приподнимаюсь на другой руке и качаю головой.

— Прекрати. Пожалуйста, прекрати. Мне нужно, чтобы ты вела себя тихо и неподвижно. И медведь, вероятно, уйдет.

Она едва заметно кивает. Достаточно, чтобы я мог убрать руку и обхватить ее голову своими предплечьями.

Её испуганные золотистые глаза снова ищут мои, и я чувствую в её дыхании что-то сладкое, когда она нервно вдыхает воздух между нами. Мандарин и сахар.

— Мы успеем до твоего грузовика?

Я едва слышу ее из-за стука собственного сердца, отдающегося в ушах.

— Мы недостаточно близко, и мне не нравятся наши шансы обогнать гризли.

— Хорошо. — Она нервно облизывает губы, и я вижу, как из одного глаза вытекает случайная слезинка. Она скатывается по виску к уху. Я прослеживаю взглядом мокрую тропинку, прежде чем встретиться с ней взглядом и уделить ей всё своё внимание, демонстрируя внешнее спокойствие, которое не обязательно соответствует тому, что я чувствую внутри.

Пока мы смотрим друг на друга, из её глаз текут слёзы.

— Прости меня. — Её сдавленный всхлип больно ударяет меня в грудь.

Я слышу, как медведь фыркает, приближаясь к нам на расстояние всего нескольких футов. Клянусь, земля дрожит под тяжестью его шагов. Снизу, из канавы, доносятся более лёгкие шаги. И я предполагаю, что это детёныши.

Я медленно провожу большим пальцем по её макушке.

— Всё хорошо. Ты в порядке. Мы просто помолчим вместе, и тогда всё будет хорошо. — Я шепчу эти слова ей, но говорю их для себя.

Она моргает в знак признания, и я моргаю в ответ. Затем я отвлекаюсь, считая оттенки её радужки. Коричневые, золотые, зелёные и нежно-серые, переплетающиеся между собой. Минимум четыре цвета.

И даже покрытые блеском слёз, они сияют.

Не уверен, что когда-либо так терялся в глазах незнакомца.

— Скажи мне, что всё снова будет хорошо. — эти слова вырываются у неё вместе с тихим выдохом. Даже находясь так близко, я едва их слышу.

Кончики наших носов соприкасаются, когда я наклоняюсь к ней. Мои губы беззвучно двигаются по коже её щеки, когда я произношу губами:

— Всё будет хорошо.

В своё время я натворил много безумных вещей. Если честно, я удивлён, что выжил после всего этого. Но в те моменты я всегда был один. Есть что-то такое в том, чтобы лежать так чертовски близко к другому человеку, зная, что она может стать последним, что я увижу, и всё вокруг замирает.

Чёрт, может, я просто старею и становлюсь сентиментальным.

Затем я чувствую горячее влажное дыхание гризли, когда он обнюхивает мою шею сзади. На меня накатывает жуткое чувство спокойствия, хотя этого не должно быть. Я спокоен, хотя не имею на это права. Как будто моё тело знает, что если я поддаюсь растущему беспокойству, это не поможет.

Потому что, хотя я и видел немало медведей, пока рос в Роуз-Хилл, мне ещё не доводилось чувствовать, как один из них дышит мне в затылок. Честно говоря, я бы обошёлся без этого опыта.

Но у меня нет времени предаваться тревоге. Я должен сохранять спокойствие ради Скайлар. Поэтому я не отрываю от нее взгляда, желая, чтобы она оставалась неподвижной и наслаждалась моментом вместе со мной, даже несмотря на то, что она явно не в своей тарелке, словно на другой планете.

Ее губы приоткрываются, а дыхание становится быстрым и неистовым. Она закрывает глаза. Я чувствую запах медведя и уверен, что она тоже его чувствует.

Запах пота, мускуса и старых спортивных туфель. Это ошеломляет. Это сочетание я никогда не забуду.

Солнце припекает мне спину, а тепло огромного тела медведя рядом со мной делает этот момент просто удушающим. Я прижимаюсь лбом к ее лбу и пытаюсь выровнять ее дыхание своим собственным.

Три секунды вдоха.

Три секунды выдоха.

Вскоре жара становится более терпимой. Стук когтей, от которого замирает сердце, уже не такой громкий. Вонь не такая сильная. Шорох в канаве стихает, и я предполагаю, что детёныши тоже ушли вслед за мамой.

Скайлар слегка ёрзает и смотрит на меня из-под густых ресниц.

— Ты видел малышей? Они такие милые.

Я прижимаюсь лбом к её лбу, подавляя смех, и удивляюсь, как я постоянно оказываюсь в окружении женщин, которые так ужасно следуют простым инструкциям — даже когда от этого зависит их жизнь.

— Давай помолчим, — всё, что я отвечаю.

Я не знаю, как долго мы лежим на земле, вместе вдыхая и выдыхая. Пять минут? Десять минут? Достаточно долго, чтобы у неё, должно быть, свело пальцы от того, что она вцепилась в мою рубашку. Всё её тело всё ещё неудержимо дрожит, поэтому я глажу её по волосам, чтобы успокоить.

Логически я понимаю, что медведь ушёл, но мне всё равно кажется, что я могу поднять взгляд и встретиться с ним лицом к лицу.

Поэтому я остаюсь на месте, глажу эту женщину по голове и пытаюсь собраться с мыслями, прежде чем встать.

Чтобы разрядить обстановку, я выпаливаю первое, что приходит на ум.

— Недавно я увидел результаты опроса, согласно которым шесть процентов американцев считают, что могут победить медведя гризли в рукопашном бою.

— Что? — Вопрос задан вполголоса, но на ее лице написано искреннее недоверие.

— Я знаю. Ты можешь в это поверить?

Она смотрит на меня так, словно ей интересно, настоящий ли я сейчас.

— Рукопашный бой?

Я киваю ей, прежде чем выглянуть поверх ее головы.

Медведя нет.

Я поднимаюсь на колени и оглядываюсь через плечо.

Никакого медведя.

Я опускаюсь обратно на корточки и провожу ладонями по коротко стриженным волосам, осматривая окрестности.

Никакого медведя.

Только голубое небо и тёплое жёлтое солнце.

С прерывистым вздохом я наконец опускаю взгляд и вижу, что сижу верхом на Скайлар Стоун.

Мой взгляд останавливается на изящной линии её ключиц, на выпуклостях её грудей, выступающих над вырезом рубашки. Я закрываю глаза и качаю головой, но нет — она всё ещё здесь. Подо мной.

Одной рукой она вытирает глаза, но не пытается сбежать от меня. Она лежит, распластавшись на дороге, красивая, ошеломлённая и совершенно измотанная. Она покусывает нижнюю губу, словно о чём-то размышляя. И она не отпускает мою рубашку. Её рука выпрямлена, а костяшки пальцев всё ещё белеют, когда она сжимает ткань.

Наконец, ее плечи сотрясаются от легкомысленного смеха.

— Когда говорят о шести процентах, то вероятно, это больше.

Я вздыхаю, а затем смеюсь вместе с ней.

— Да, детей и пожилых людей нужно исключить.

Она постукивает указательным пальцем по моему бедру.

— И женщин.

— Что?

Теперь она закатывает глаза.

— Только мужчина может думать, что может сразиться с медведем гризли голыми руками.

— Богатство, исходящее от женщины, которая только что пыталась сфотографироваться с одним из них.

— Это было видео!

Я с трудом поднимаюсь на дрожащие ноги и протягиваю руку, чтобы помочь ей встать. С ухмылкой я говорю:

— Верно. Для твоих соцсетей. Так будет намного лучше.

Она бросает взгляд на мою руку, но все следы былого веселья исчезают. Напряжение уже нарастает, и теперь она раздражена.

— Не осуждай меня. Ты даже не знаешь, что я делала.

— Ладно, что ты делала?

Она приподнимает подбородок.

— Создаю привлекательный контент.

— Это ещё предстоит решить. Мне нужно выяснить процент американцев, которых за всю жизнь кусал гризли.

Она на мгновение замолкает, словно шокированная моей небрежной шуткой, а затем выдавливает:

— Ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы насмехаться надо мной. — В её горле слышится разочарованное рычание, и она резко хлопает ладонью по моей.

Одним решительным рывком я поднимаю ее. Она, однако, легче, чем я ожидал, и я тяну слишком сильно, что выводит ее из равновесия.

Ее свободная рука ложится мне на грудь, чтобы не упасть, кончики ее пальцев находятся очень близко к дыре на моей рубашке. Она мгновение смотрит на меня и резко отстраняется, словно обжегшись.

Может, я её и не знаю, но я знаю, что в последнее время её лицо мелькало во всех заголовках из-за того, что она тушевалась перед камерой.

Но сегодня? Кажется, она говорит вполне нормально.

— Всё шло отлично, пока ты не появился и не начал вести себя как грёбаный Крокодил Данди вперемешку с… с… — Она машет рукой в мою сторону, пытаясь подобрать подходящее оскорбление. — С Суперменом или кем-то в этом роде.

Я поднимаю руку и провожу ею по подбородку.

— Это всё из-за сильной линии подбородка, да?

— Нет, это всё из-за отвратительного комплекса героя.

Я фыркаю и скрещиваю руки на груди, глядя на нее с удивлением. Я всегда воспринимал ее как милую южную красавицу. У нее легкий смех и добрые слова, а не ругательства и острые остроты.

Я не смотрел на нее достаточно внимательно. Потому что в ней нет ничего из этого.

— И, — она обводит рукой мое тело, — самодовольство всезнайки.

Теперь я широко улыбаюсь.

— Мы оба знаем, что я спас твою задницу. Просто скажи «спасибо».

Она качает головой, наклоняясь, чтобы поднять свой телефон.

— Я бы сказала. Но теперь ты требуешь этого от меня, и это кажется вынужденным и неискренним. И меня так бесит, что все ведут себя так, будто я им что-то должна. — Она отряхивает джинсы, нервничая при каждом движении, пытаясь стряхнуть с себя гравий и пыль и бормоча:

— «Скайлар, сделай это. Скайлар, сделай то. Скайлар, улыбнись и помаши. Скайлар, скажи спасибо».

Устало вздохнув, она останавливается и поднимает взгляд.

— Знаешь что? Прости. У меня плохой месяц. Ты не заслуживаешь этого дерьма. Я и так заставила тебя сегодня пройти через многое. Спасибо, что был готов умереть за меня. Это что-то новое и неожиданное, и мне придется обсудить это со своим психотерапевтом позже.

Я приподнимаю бровь, услышав ее признание. Она все еще дрожит, поэтому я пытаюсь продолжить разговор. Даю ей секунду, чтобы перевести дыхание.

— Неудачный месяц?

Вымученная улыбка появляется на ее губах, но тут же исчезает, когда она пинает камень рядом со своей обутой в сандалию ногой.

— На самом деле, скорее, это был неудачный год.

— У меня такое уже было, — отвечаю я, внимательно наблюдая за ней. Я не могу не задаться вопросом, что заставляет женщину, которая кажется такой сильной, вести себя так, будто она не может встретиться со мной взглядом.

Она с притворной веселостью переводит разговор на другое.

— Ладно, в любом случае, мне нужно найти пластинки Wild Rose. Это небольшая студия звукозаписи. Совершенно новая. Может, ты знаешь владельца? Форда Гранта? Я поехала по живописному маршруту и заблудилась. На этих дорогах даже нет указателей, и нет связи. И я подумала, что почувствую себя живой, если просто… отправлюсь в путь. Понимаешь?

Я добродушно усмехаюсь и поворачиваюсь, чтобы вернуться к своему грузовику. Взявшись за ручку все еще открытой двери, я оглядываюсь на нее через плечо. Она выглядит красивой, смущенной и совершенно несчастной.

И меня нисколько не смущает ее вспышка. На самом деле, мне нравится, что после этого ужасного момента она вернулась бодрой.

— Ничто так не помогает нам почувствовать себя живыми, как околосмертный опыт, я прав? — Я забираюсь в грузовик. — Следуй за мной, и я отвезу тебя к Форду Гранту.

Скайлар направляется ко мне с выражением удивления на лице.

— Ты его знаешь?

Я поворачиваю ключ в замке зажигания как раз в тот момент, когда она подходит к моему открытому окну.

— Можно и так сказать.

Она хмурит брови и, кажется, нервничает, заправляя волосы за уши. Впервые за сегодняшний день она выглядит подавленной.

— Мне жаль. Я просто переполнена … всем. Это было чертовски ужасно, и я не знаю, как тебя благодарить. Не думаю, что кто-то когда-либо был готов рисковать своей жизнью ради меня.

Она говорит это так бесцеремонно. Это застает меня врасплох.

Какой, черт возьми, позор.

Эта мысль мгновенно всплывает у меня в голове. Как жаль быть взрослым и не испытывать такой преданности. Быть такой же любимой, как Скайлар Стоун, и при этом не чувствовать этого.

Когда она смотрит на меня из-под густых ресниц, я ободряюще подмигиваю ей.

— Ты можешь отблагодарить меня, больше не извиняясь. Тогда ты можешь сесть в свою машину и следовать за мной.

Она кивает, снова прикусывая свою соблазнительно пухлую нижнюю губу.

— Я даже не знаю, как тебя зовут.

— Уэстон Белмонт. Супер-Крокодил-Данди-Мэн из Роуз-Хилл, к вашим услугам, — отвечаю я, эффектно отдавая честь.

Она закатывает глаза, и тень улыбки касается ее губ. Я постукиваю рукой по внешней стороне своего грузовика, когда еду вперед.

Я рад, что спас ей жизнь, но мне ещё нужно поработать с четырьмя лошадьми, у меня ферма с бесконечными делами и двое маленьких детей, которым нужен папа. Мне пора ехать.

Как бы ни было заманчиво остаться и поболтать.

— Подожди! Ты не хочешь узнать, как меня зовут? — кричит она, когда я медленно отъезжаю, давая ей время запрыгнуть в свою «Теслу» и последовать за мной.

Я не отвечаю, потому что знаю, кто она. Я уже много лет тайный поклонник Скайлар Стоун.

Но я не хочу ставить её в неловкое положение, поэтому ничего не говорю. К тому же, у нас будет много возможностей для разговора.

Потому что, если она направляется в Wild Rose Records… мы скоро станем соседями.