— Думаю, из-за того, что ты сломал себе спину, ты стал лучше подавать, — восклицает Уэст, когда я делаю свой первый страйк.

Хотя я всё ещё чувствую лёгкую неустойчивость, я официально здоров и могу подавать — и это меня неожиданно радует.

Баш стонет и проводит рукой по лицу.

— Ты вообще думаешь, прежде чем открыть рот?

Сухое «Нет» Форда заставляет меня рассмеяться.

Уэст лишь усмехается, не принимая это близко к сердцу.

— Разве это было бы весело? Ты так мило улыбаешься, когда я говорю такое дерьмо.

Мы с Фордом смеёмся, но не Баш. Он смотрит на Уэста своим фирменным недовольным взглядом. Он всегда был достаточно дружелюбен со мной. Я не могу сказать, то ли у него такой сухой юмор, то ли он действительно постоянно в таком плохом настроении.

— Ого. Ты меня прямо зажигаешь этой Гвенской искрой. Мне нравится!

Теперь настала наша с Фордом очередь стонать. Мы все знаем, что между ними что-то странное, но обычно мы ходим на цыпочках. Баш не очень-то откровенен.

— Нет никакой Гвенской искры.

Форд усмехается.

— Она определенно есть.

Баш поворачивается ко мне, явно ища поддержки, ведь между нами возникла шаткая дружба.

Я делаю большой глоток пива и склоняю голову набок, как будто размышляю.

— Прости, чувак. Должен сказать, между вами что-то есть.

— Видишь? Все знают. Просто… Есть какая-то энергетика. — Уэст дразнится, но Башу не до смеха.

— Не смей над ней издеваться. Можешь издеваться надо мной, но не над ней. — Слова звучат резко, и я вопросительно поднимаю бровь. — Не смотри на меня так. Она бывшая девушка моего сына. Не нужно так многозначительно поднимать бровь.

Я всё ещё. Мы говорили о системах безопасности. Мы говорили о боулинге. Но ни разу не говорили о его семье.

— Подожди, а сколько лет твоему сыну? — Мне нравится в Баше то, что он не лезет не в своё дело. Поэтому я никогда не лез к нему с расспросами.

— Двадцать четыре.

— Хм. — Я этого не ожидал. — Сколько тебе лет?

Уэст хихикает, а Баш закатывает глаза.

— Сорок. Достаточно молод, чтобы подарить Клайду почку.

Мы все замираем, и я поражаюсь тому, как ему удалось шокировать всех нас и завести совершенно новый разговор.

— Сумасшедший Клайд? — Спрашивает Форд, нахмурив брови.

— Да.

— Клайд знает об этом? — спрашивает Уэст, и мы все киваем, потому что никто не распространяет теории заговора так, как Клайд. — Кажется, он... неподходящий кандидат?

Баш снова пожимает плечами.

— Он смирился с тем, что ему пересадят новую почку вместе с правительственным устройством слежения.

— Дикость, — бормочет Форд, качая головой.

Баш пожимает плечами.

— У меня их две. Мы подходим друг другу. И я могу взять отпуск на зиму, чтобы восстановиться, а к пожароопасному сезону вернуться в строй.

— Ты намного приятнее, чем кажешься, Баш. — Уэст одобрительно хлопает старшего по плечу, за что получает такой взгляд, что кажется, будто он может убить.

Вечер проходит в хорошем настроении. Подшучивания, дух товарищества и взаимная неприязнь к Стретчу, который закатывает настоящую истерику, когда мы наконец побеждаем его.

Ощущения на удивление похожи на те, что испытываешь, когда становишься абсолютным чемпионом.

Когда Стретч подходит и начинает болтать, я бросаю на него свой лучший взгляд в стиле «Дикой стороны», поднимаю руки и изображаю движение, будто выжимаю тряпку для посуды.

Как и ожидалось, он отступает и избегает зрительного контакта, когда я прохожу мимо него на выходе. Слухи о моей профессии распространились по всему городу, и я не могу не задаваться вопросом, не боится ли он меня.

Надеюсь, что так.

Я еду по шоссе и чувствую себя счастливее, чем когда-либо. Я направляюсь домой. В дом, где живёт женщина, которую я люблю. Где живёт маленький мальчик, которого я люблю. Иногда я ловлю себя на мысли, как же мне повезло.

Каждый день, который я провожу с Табитой Гаррисон, я чувствую себя более цельным и осознаю, что это реальность, а не какой-то лихорадочный сон. Каждую ночь я засыпаю рядом с ней, а каждое утро просыпаюсь, обнимая её.

Мне не терпится вернуться на ринг — у некоторых людей на этот счёт своё мнение. Но не у Табиты. Она знает, как важно иметь цель. Она знает, что такое упорный труд. Она знает, что я буду счастливее всего, когда буду заниматься тем, что мне по душе.

То же самое можно сказать и о ней. Её ресторан процветает — особенно с тех пор, как я выплатил кредиты, которые она взяла, чтобы отправить Эрику на реабилитацию. Она была недовольна этим, но в конце концов смягчилась, когда я напомнил ей о её чувствах.

Мы команда. Позволь мне помочь тебе.

Чем больше времени мы проводим вместе, тем сильнее стираются границы между нами. То, что было её и моим, стало нашим. И впервые в жизни я не чувствую необходимости копить, прятать и защищать.

Я впустил её в свою жизнь, и, думаю, это меня исцелило. Мой психотерапевт тоже так считает.

Когда я вхожу в дом, я знаю, что она не спит, потому что через окна пробивается свет от фонарей на террасе. Наступила весна, и она снова сидит на улице при любой возможности.

Я пробираюсь через весь дом и направляюсь прямо к ней. Но не успеваю я дойти, как Клео преграждает мне путь своим фирменным «мур-мур-мур», появившись из ниоткуда.

— Привет, милая девочка, — шепчу я, поднимая её и держа на руках, как младенца. Она тут же начинает мурлыкать, прижимаясь ко мне. И я даже не притворяюсь, что мне это не нравится. Я выношу её на задний дворик. Табита ждёт меня под обогревателем, который я ей купил.

— Я думала, я твоя милая девочка? — спрашивает Табита, скрестив руки на груди и приподняв одну бровь.

Я усмехаюсь и кладу Клео на один из стульев, а затем подхожу к диванчику и сажаю Табиту к себе на колени. Мои руки опускаются на её бёдра, когда она садится на меня верхом и хватает меня за рубашку. Я крепко целую её и вздыхаю, когда её язык сплетается с моим.

Дом.

Я отстраняюсь только для того, чтобы подразнить её.

— Нет. Моя полосатая кошечка не милая. Она острая на язычок. Иногда даже солёная.

Она обвивает руками мою шею и демонстративно выпячивает нижнюю губу.

— Единственное, что меня огорчает, — это то, что Клео любит тебя гораздо больше, чем меня, в то время как ты… — она поднимает пальцы, изображая кавычки, — «ненавидишь кошек».

Я оборачиваюсь и смотрю через плечо Табиты.

— Не слушай её, Клео. Я люблю кошек.

Я слышу, как Табита издает смешок, но тут моё внимание привлекает что-то на столе. Монитор Майло стоит ровно посередине, рядом с ним лежит конверт из плотной бумаги.

— Что в конверте? — Спрашиваю я, откидываясь назад, чтобы встретиться с ней взглядом.

Она вертит головой, как будто ищет объяснение.

— Идея.

Я хмурюсь, крепко обнимаю её и тянусь к конверту, не в силах сдержать любопытство.

Она не останавливает меня, когда я открываю конверт прямо между нами и заглядываю внутрь.

— Если тебе не нравится эта идея, ничего страшного.

Я чувствую только бумагу.

— Я не хочу тебя обидеть. Я просто…

Она продолжает говорить, пока я вытаскиваю листы. Её голос затихает, пока я вчитываюсь в слова на странице. В глаза бросаются такие термины, как смена официального имени и имени супруга.

— Что это? — У меня трясутся руки.

— Я подумала, что, возможно, ты захочешь стать Гаррисоном. Ты, я и Майло? Какая я самонадеянная. Мне просто ненавистно осознавать, что тебе не нравится твоя фамилия. Чувство, что мы все вместе, могло бы быть приятным? Я не знаю. Может, я совсем спятила. Если ты не хочешь…

Рис Гаррисон.

Я не даю ей больше ничего сказать. Скомкав бумаги, лежащие между нами, я наклоняюсь и целую её, положив руку ей на затылок. Поцелуй получается страстным и отчаянным. В конце мы упираемся лбами друг в друга, а мои шёпотом произнесённые слова повисают между нами.

— Да, пожалуйста.