Я выхожу за дверь, поворачиваю направо, прохожу двадцать футов, чувствуя, что меня вот-вот стошнит на пол, и тут же прижимаюсь спиной к стене, а ладони — к бурлящему желудку. Я делаю быстрые, глубокие вдохи, пытаясь восстановить самообладание, потому что смотреть, как Рису так больно, чертовски невыносимо.

Я чувствую себя беспомощной. Я чувствую себя бесполезной. Я больше всего на свете хочу забраться в ту кровать и держать его, пока ему не станет лучше.

Но он не хочет, чтобы я была там.

По крайней мере, так он говорит.

Грёбаный придурок.

— С тобой всё в порядке, милая? — спрашивает меня та самая медсестра.

Я слабо киваю и улыбаюсь сквозь слёзы.

— Просто нужно было секунду, чтобы прийти в себя, вот и всё.

Она кивает в ответ, смотря на меня так, словно просто знает.

— Лежать в больничной кровати — это очень уязвимое состояние. Заставляет людей делать и говорить то, чего они обычно бы не сделали и не сказали. Я вижу это постоянно.

— А как насчёт людей не в больничной кровати, которые отчаянно хотят поколотить своего мужа за то, что он глуп и чертовски упрям? Это вы тоже часто видите?

Она усмехается.

— Вообще-то, да.

Я быстро киваю и отвожу взгляд, чувствуя лёгкое смущение, пока поднимаю руку, чтобы смахнуть слезу со щеки.

— Отлично, значит, в тюрьме у меня будет компания.

— Ну, если тебе понадобится алиби, просто дай мне знать. — Женщина подмигивает мне, и это напоминает мне о Рисе.

Это напоминает мне о том, через что мы прошли. От этого у меня сжимается горло от того, как сильно я люблю его. И это даёт мне необходимый толчок, чтобы вернуться туда с полностью восстановленным самообладанием.