Хорошие новости и плохие новости.

Вот в чём дело. Они всегда идут рука об руку.

Когда врач наконец поднимает глаза, её взгляд падает на Табиту, которая держит меня за руку. Она поглаживает меня большим пальцем, словно это может волшебным образом вернуть мне чувствительность ног.

Положительным моментом является то, что я почти уверен, что чувствую, как к моему члену приливает кровь.

— Вы, должно быть, миссис Дюприс.

Это имя режет слух. Я бы никогда не дал это имя Табите, особенно теперь, когда я знаю, как важно быть Гаррисоном. Она заслуживает такого наследия.

Но она не поправляет доктора. Она улыбается и тихо отвечает:

— Привет.

— Я доктор Осей, нейрохирург из этой больницы. Рис, ещё раз привет. Я сразу перейду к делу. Хорошая новость в том, что с помощью визуализации я могу чётко определить, что у вас было повреждение Т10. — Она включает компьютер в углу и поворачивает его к нам, указывая на нужное место.

— Есть несколько небольших отколовшихся кусочков кости, но в остальном спинной мозг не повреждён. Я думаю, что вы испытываете спинальный шок — так ваш организм заставляет вас оставаться неподвижным, пока он направляет энергию на восстановление. Чувствительность должна вернуться в течение от нескольких дней до нескольких недель. Для восстановления потребуется реабилитация.

Я вижу, как Табита глубоко вздыхает и с облегчением опускает плечи. Что касается меня, то мне всё ещё плохо.

— Какие плохие новости? — ворчу я, и женщина поднимает бровь.

Она поворачивается на маленьком табурете лицом к нам.

— У тебя сотрясение мозга, и я не сторонница того, чтобы оставлять эти осколки там, где они могут повредить твой спинной мозг. Ты молод, в хорошей форме и подходишь для операции по их удалению.

Табита прикусывает губу, продолжая крутить большой палец.

— А какие риски с этим связаны?

Я не могу отвести взгляд от жены, которая внимательно слушает, впитывая каждое слово врача. Я слышу только голос в своей голове, который твердит мне, что я её не заслуживаю. Эта преданность и самоотверженность кажутся… какими-то неудобными. Очень личными.

Когда мне делали операцию на передней крестообразной связке, рядом со мной никого не было. Почему-то я не ожидал, что она действительно приедет сюда. Не ради меня. Не с учётом всего, что происходит у неё дома. Бизнес, ребёнок, жизнь.

В конце концов я вмешиваюсь:

— А если это не спинальный шок? Тогда что?

Врач выглядит почти оскорблённой тем, что я ставлю под сомнение её диагноз.

— То есть если я не смогу снова двигать ногами, что тогда? — Я веду себя резко, но я почти не спал, и за моей стоической внешностью скрывается то, что я чертовски подавлен.

Я могу думать только о том, что, возможно, больше никогда не буду бороться. Возможно, я больше никогда не буду гоняться за Майло в парке. Возможно, я больше никогда не смогу выпрямиться во весь рост, пока моя жена карабкается на меня, как по дереву.

Всё, что я вижу, — это то, как ускользает всё, что мне подарили за последние несколько месяцев.

— Что ж, мистер Дюприс, если вы так и не восстановите подвижность, то станете парализованным ниже пояса. — Я хмурюсь. Эта женщина чертовски прямолинейна. Если бы я и так не был угрюмым, то оценил бы это по достоинству. — Но это не то, что показывает томография. И если я извлеку эти костные осколки, то ничего не будет травмировать спинной мозг.

— Мы не будем так думать, хорошо? — Табита сжимает мою руку и смотрит на меня сверху вниз с сочувствием в глазах.

От этого мне становится не по себе.

— Послушай свою жену. Позитивный настрой не повредит ни тебе, ни твоему выздоровлению.

Я прикусываю щеку изнутри и стараюсь не смотреть на них обоих. Когда ты ранен и лежишь без движения, чувствуешь себя беспомощным. Если я чувствую себя уязвимым, то обычно выбираю реакцию «бей или беги», но в этот раз я выбираю «бей».

— Тогда давай сделаем это.

Женщина кивает с уверенным и довольным видом. Её настрой немного успокаивает меня.

— Я пришлю кого-нибудь, чтобы он проверил документы и посмотрел, как быстро я смогу забронировать операционную. — С этими словами она разворачивается на одном каблуке и выходит из комнаты.

Табита сжимает мою руку.

— Эй, ты справишься. Мы справимся.

Я отвожу взгляд и смотрю в окно, выходящее на воду. Если в этом замешан Форд, то это объясняет, почему мне повысили категорию номера.

— Знаешь, тебе не обязательно здесь находиться. — Я ненавижу себя в ту же секунду, как эти слова слетают с моих губ, поэтому я не могу посмотреть ей в глаза.

Она раздражающе улыбается.

— Я знаю.

— У тебя есть своя жизнь, Тэбби. Майло. Твой ресторан. Твоя семья. Ты должна пойти к ним. Тебе не нужно видеть меня в таком состоянии. — Я пытаюсь отдёрнуть руку, но она сжимает её ещё сильнее.

— Я со своей семьёй, Рис. Если бы я не хотела быть здесь с тобой, меня бы здесь не было.

Я вздыхаю.

— Ты не хочешь быть Дюприс, Тэбби. Я даже не хочу быть Дюприс. Восстановление займёт несколько недель. Ты на это не подписывалась.

Она выпрямляется, и я замечаю, как она расправляет плечи и по-королевски держит голову.

— Я на это подписалась. И сделала бы это снова.

Я усмехаюсь, чувствуя, как каждая разрушительная черта моего характера поднимает свою уродливую голову. Нежеланный ребёнок, подросток-одиночка, замкнутый мужчина, который никому не доверяет. Все они садятся за руль, а я сейчас слишком слаб, чтобы их остановить.

— Мы оба знаем, что ты вышла за меня по необходимости. Иди домой.

Она отшатывается и быстро моргает, как будто я её ударил. С тех пор как я получил эту травму, я был близок к тому, чтобы расплакаться. Даже от краткого взгляда на её искажённое болью лицо меня начинает тошнить.

В её голосе слышится сталь, когда она отвечает.

— Нет.

Меня охватывает разочарование. Мне никогда не требовалась помощь, и мне никогда её не предлагали. Она чертовски упряма, и это заставляет меня сорваться.

— Я не хочу тебя здесь видеть!

Она убирает руки от моих, и я тут же хочу, чтобы она снова прижалась ко мне. Её глаза наполняются слезами, а губы беззвучно открываются и закрываются. Один раз. Два раза. Затем она качает головой, и выражение поражения на её лице говорит мне всё, что я должен знать.

И когда она встаёт и уходит, не оглядываясь, у меня внутри всё переворачивается, а ненависть к себе достигает небывалых высот. Из уголка глаза скатывается слеза.

Плакать из-за травмы казалось бессмысленным. Но плакать из-за того, что я прогнал лучшее, что когда-либо случалось со мной, кажется достойным поводом.