— Не забудь воспользоваться спреем от насекомых. Клянусь, они его особенно любят, потому что он такой милый, а потом у него на руках и ногах появляются огромные шишки, и это так печально.

Мама спокойно кивает, и в её глазах читается уверенность.

— Не думаю, что в это время года будут проблемы с насекомыми, дорогая. В конце концов, сейчас осень.

Я сижу на крыльце родительского дома и слышу, как Майло хихикает, гоняясь за папой по всему дому. Майло в восторге от того, что поедет в поход в трейлере с бабушкой и дедушкой.

Но я ужасно нервничаю.

— Это правда, но лучше перестраховаться. А если выдастся очень солнечный день, на всякий случай нанесите немного солнцезащитного крема.

Мама смеётся и качает головой, как будто я веду себя нелепо.

— С нами всё будет в порядке, Тэбби. Что на тебя нашло? Мы постоянно за ним присматриваем. Мы вырастили двоих…

Она замолкает, и на её лице мелькает боль. Слова сорвались с языка так легко, но потом она взяла себя в руки. Как будто из-за того, что они отвернулись от Эрики, они до сих пор не хотят предаваться воспоминаниям. Или не могут? Я не уверена, но думаю, что именно это я и нашла в Рисе. Кого-то, с кем я могу поговорить о своей сестре и у кого тоже остались тёплые воспоминания о ней.

Мне не обязательно быть первой, кто выйдет победителем. Я просто стала той, кто потерял свою сестру.

— Ты воспитала двух замечательных женщин, мам. Мы обе несовершенны по-своему. — Боже, я так устала от того, что со мной обращаются как с идеальной дочерью. Я смотрю ей прямо в глаза. — И если Майло захочет поговорить о своей маме, тебе придётся с ним пообщаться. Забудь о спрее от насекомых. Просто, пожалуйста, не делай вид, что её никогда не существовало.

Её глаза слезятся.

— Это больно.

Я киваю, стиснув зубы, чтобы не расплакаться. Отчасти потому, что меня злит, что они пытаются справиться с горем, притворяясь, будто её никогда не существовало. Как будто они могут просто… вычеркнуть её из своей жизни. Это чертовски странно и отвратительно, но я не собираюсь указывать им, как горевать, ведь, как я уже сказала, я тоже не идеальна. Я до сих пор не плакала из-за Эрики. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь это сделать, но, по крайней мере, я отдаю ей дань уважения, где только могу. Я имею в виду, чёрт возьми, я хожу к психотерапевту, и у меня есть растение, названное в её честь, с которым я иногда разговариваю.

Если это нездорово, то я не знаю, что тогда можно назвать здоровым.

— Да. Это больно.

Она кивает.

— Пообещай мне. Не делай так, чтобы ему было неловко.

— Я обещаю, Тэбби. Я обещаю.

С этими словами я крепко обнимаю маму и беззаботно бросаю через плечо: «Хорошего дня!» — чтобы снять напряжение, оставшееся после нашего разговора. Годы, потраченные на то, чтобы сглаживать острые углы, сделали меня экспертом в этом деле, но даже не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что сегодня я на взводе.

Итак, я немного расслабляюсь в магазинах, чтобы успокоить нервы. После короткой остановки в антикварном магазине в городе я заказала доставку каркаса кровати и двух прикроватных тумбочек на сегодня. Ещё одна остановка — и я получаю свежее постельное бельё и набор новых махровых полотенец. А когда я возвращаюсь домой, то совсем схожу с ума — достаю свою старую швейную машинку и шью шторы из красивой ткани, которую купила для проекта в ресторане.

Может, в моём подвале и нет гипсокартона, но, чёрт возьми, в следующий раз, когда Рис будет здесь, он не будет спать на матрасе на полу в том месте, которое я ему выделила, только потому, что я была зла.

Так я извиняюсь за свою агрессивность. Или, может быть, из-за того, что Майло уехал, а у меня два выходных, и я смотрю правде в глаза, мне просто чертовски одиноко. Или, может быть, просто может быть, я скучаю по Рису и хочу увидеть его улыбку, когда он наконец вернётся.

Как бы то ни было, превращение «комнаты для гостей» в нечто большее, чем сырое подземелье, отнимает у меня несколько часов дня. Это мешает мне оставаться спокойной, потому что, если я буду слишком спокоен, мой разум начнет блуждать по путям, которых я предпочла бы избежать.

На данном этапе моей жизни занятость — это хорошо. Занятость приносит меньше боли.

Когда солнце садится и время ужина подходит к концу, я делаю шаг назад и, уперев руки в бока, любуюсь работой своих рук в подвале. Бетонные стены по-прежнему создают атмосферу «потертого шика», но я нашла коврик в тон полу, прислонила к стене высокое зеркало и расставила безделушки и фотографии на досках для обрамления. Там есть фотография Майло, есть фотография Клео и даже есть фотография с нашей свадьбы, на которой мы спускаемся по ступенькам церкви и выглядим подозрительно счастливыми.

Теперь в комнате тепло, а разномастная эстетика, на мой взгляд, добавляет очарования.

Я вспоминаю тот день, когда он сказал, что спал и в худших условиях, и у меня сжимается сердце от одной мысли об этом. У меня такое чувство, что он не привык, чтобы кто-то заботился о нём, а он взрослый мужик, так что я знаю, что он в этом не нуждается. Но теперь, когда он открылся мне, его история заставляет меня чувствовать себя обязанной.

Может быть, наш брак не был основан на безумной любви, но я не думаю, что моя забота о нём сейчас что-то изменит.

В животе у меня урчит, возвращая меня к реальности. Без Майло я постоянно забываю поесть, что для шеф-повара просто смешно.

Наверху я делаю себе сэндвич с ветчиной и кладу рядом пару мини-огурцов для цвета. Очень изысканно. Затем я отношу тарелку в гостиную и размышляю, стоит ли мне сегодня смотреть «Риса». Любопытство меня убивает, и я бы солгала, если бы сказала, что его игра не оказывает на меня никакого влияния. Уверенность, развязность, то, как он управляет эмоциями целой арены, полной людей, — это завораживает.

Но я также не хочу смотреть, как он целует другую женщину.

Я включаю программу и с силой откусываю огурец, готовая к тому, что меня развлекут... или обидят. В зависимости от того, что произойдёт сегодня вечером.

Шоу начинается с музыки, под которую выходит Рис. Тяжёлые басы и зловещие звуки разносятся по стадиону, и свет гаснет. Яркий белый стробоскоп освещает толпу пульсирующими вспышками. На верхней ступеньке появляется массивный силуэт Риса, толпа кричит, а у меня в животе порхают бабочки.

Я придвигаюсь ближе к краю дивана и смотрю, как он неторопливо спускается по пандусу. Вокруг него искрит электричество, каждый его шаг почти ленив в своей уверенности. На его загорелой коже блестят рукава с закрученными черными татуировками, а темные волосы влажно блестят, обрамляя лицо.

Он проводит пальцами по протянутым рукам фанатов, которые кричат и тянутся к нему. На трибунах красуется его имя. На их футболках гордо красуется его логотип.

У меня перехватывает дыхание. Я с благоговением смотрю на них, качая головой с мягкой улыбкой на губах. Интересно, понимает ли он, как сильно его любят. Интересно, знает ли он, что это может быть частью его семьи — его корней.

Я не уверена, что он это делает. Я не знаю, обладает ли Рис той уверенностью, которая есть у Дикаря. Кажется, он настолько по-разному относится к двум версиям себя, что не осознаёт, что это всего лишь две части одного сложного, но прекрасного целого.

С привычной лёгкостью он прыгает на ринг, проскальзывает под канатами и с лёгкостью приземляется. Он встаёт в углу, подняв кулак, и ритм его музыки меняется. Зрители тоже поднимают кулаки, повторяя его позу и подпевая так громко, что я почти не слышу оригинал. Все в зале следуют его примеру.

По моим рукам бегут мурашки. Это волшебство.

Наконец кто-то протягивает ему микрофон, и свет становится ярче, а музыка затихает.

— Миннеаполис! — Его голос звучит хрипло из динамиков. — Добро пожаловать в Дикую Сторонууу.

Аплодисменты звучат просто оглушительно, и абсурдность всего происходящего заставляет меня громко смеяться в одиночестве собственной гостиной.

Грёбаный профессиональный рестлер.

Он усмехается в микрофон. Его черно-зеленая маска скрывает лицо, но я вижу его глаза и то, как он прикусывает щеку. Для меня очевидно, что это он. Интересно, почему никто больше этого не замечает. Его губы соблазнительно изгибаются, и от этого по моей спине пробегает дрожь, которая достигает самого сердца. Я скрещиваю ноги и устраиваюсь поудобнее, чтобы посмотреть.

— Я отсутствовал несколько недель и скучал по вам. Но я был занят. — Раздаётся странный звук, похожий на уханье, но Рис продолжает. — Я был занят подготовкой к тому, чтобы вернуть то, с чем играл этот избалованный болван в костюме. То, что я позволил менее значимому человеку — если его вообще можно так назвать — позаимствовать, пока я восстанавливался. Может, он и сбил меня с ног… но не. Достаточно. Сильно.

Он поворачивается к главной камере и указывает на что-то, и я замечаю блеск его обручального кольца.

— Всё верно, Уилл. Ты должен был ударить меня так сильно, чтобы я не смог подняться. Ты должен был довести дело до конца. Это была твоя первая ошибка, потому что теперь я вернулся — в свой дом, к своим людям, — где ты слишком долго жил в комфорте. Если бы ты довёл дело до конца, меня бы здесь не было. Я вернулся за кровью. Потому что всё, что ты считал своим? К тому времени, как наступит Чистый Пандемониум, всё это будет моим.

Толпа снова всколыхнулась, отчасти из-за сообщения, а отчасти из-за двух мужчин, которые выскочили из-за его спины.

Один из них сделал дешевый выпад, в то время как другой обошел его по кругу. Рис согнулся под ударом, с глухим стуком ударившись о мат, а микрофон отлетел в сторону. Но это ненадолго. Он снова вскакивает в проворном прыжке, который мужчина его габаритов не смог бы выполнить так изящно.

Он тут же поворачивается к человеку, который его пнул, и поднимает его в удушающем захвате. От этого приёма человек взлетает высоко в воздух и изгибается дугой над телом Риса. Это его фирменный приём, и все скандируют: «Выше! Горы!»

Когда парень падает на мат, он скатывается с ринга, корчась и хватаясь за шею.

У второго громилы хватает ума выглядеть обеспокоенным. Он переигрывает, но меня это нисколько не беспокоит. Это добавляет немного юмора и драматизма, и я мысленно ещё больше болею за «Дикую сторону».

Однако Рис не колеблется, как он. Он плавно переходит к высокому удару ногой в голову противника, от которого тот падает на месте.

Я наклоняюсь ближе, пытаясь разглядеть, где он сдерживается. Он мастер своего дела. В то время как некоторые борцы оставляют пространство, чтобы не травмировать противника, Рис этого не делает. Он техничен. Это выглядит органично, правдоподобно, и я бы сказала, что он настолько хорош, что на его фоне двое других парней выглядят чертовски лучше, чем они есть на самом деле.

Один из них стоит на четвереньках за пределами ринга, притворяясь, что кашляет и пытается уползти, а другой лежит на мате. Рис забирается на канаты у талрепа и, повернувшись спиной к человеку, которого он только что ударил, проводит пальцем над головой в жесте «давай, чёрт возьми». Затем он делает мощный сальто назад с верхней верёвки, от которого я вскакиваю на ноги, а сэндвич и огурцы разлетаются по полу.

— Вот чёрт! — я хватаюсь за грудь, когда он приземляется на мужчину, слегка приподнимая бёдра и принимая удар на локти и колени, в то время как ведущий кричит, что у него лучший монос в компании.

Но праздник длится недолго: появляется парень номер два и бьёт Риса прямо по его внушительному члену. Он картинно сгибается пополам, и мне приходится напоминать себе, что с ним, скорее всего, всё в порядке.

Парень готовится к атаке, когда на ринг вбегает блондинка с металлическим стулом в руке. Она замахивается и бьёт стулом нападавшего на Риса в лицо. Я знаю, что мне не должна нравиться эта сюжетная линия с Эль, но какая-то тревожная часть меня испытывает облегчение от того, что кто-то пришел ему на помощь. Потому что наблюдать, как он мечется и принимает удары, совсем не кажется фальшивым. На самом деле, я переживаю из-за этого больше, чем когда-либо прежде.

Они вдвоем быстро расправляются со своими противниками, и как только они оба оказываются распростертыми на коврике, она поворачивается и улыбается Рису. Он не отвечает на жест. Вместо этого он хмурится, безуспешно пытаясь вести себя так, будто она его партнёрша.

И поскольку я достаточно хорошо его знаю, чтобы распознать этот взгляд, он кажется мне странным образом… забавным? Успокаивающим?

Но она не отступает. Она берёт его за руку и поднимает её высоко в воздух, указывая на него и повторяя одними губами: «Это мой мужчина», — снова и снова.

Я кручу на пальце обручальное кольцо, радуясь, что оно осталось целым.

И ревную, потому что она держит его за руку.

Но я отказываюсь поддаваться этим чувствам. Я не из тех, кто ревнует, и не хочу начинать сейчас. К тому же у меня действительно нет причин ревновать. То, что он делает на арене, — это показуха. Фальшивка.

Однако мои зарождающиеся чувства к нему таковыми не являются. Именно поэтому я отправляю сообщение, которое ещё две недели назад ни за что бы не отправила. Мы с Рисом во многом похожи, и я знаю, что ему нужно услышать сегодня вечером.

Тэбби: Я горжусь тобой.

Затем я ложусь спать, ничего не съев. Аппетита у меня всё равно нет.