Я просыпаюсь от того, что что-то толкает мою ногу, но в голове у меня слишком туманно, чтобы обращать на это внимание. Со стоном я переворачиваюсь на бок. Кровать непривычно жёсткая, но меня больше беспокоит то, как переворачивается мой желудок, когда я двигаюсь.

Сверху доносится глубокое «Эй», и моё сознание наконец обретает почву под ногами. Осознание приходит медленно.

Я упаковываю вещи сестры.

Виски.

Смотрю наши совместные детские фотографии.

Ещё виски.

Нахожу её тайник с монетами для восстановления. Два года чистоты.

Ещё больше виски.

С математической точки зрения, сейчас в моём организме должно быть не менее десяти процентов виски. Остальные девяносто процентов — это ненависть к себе.

Ситуация только ухудшается, когда я осмеливаюсь открыть глаза и вижу, как на меня смотрит неряшливый горец. Тёмные морщины на его лбу только подчёркивают каменное выражение лица.

Я смотрю в сторону и понимаю, что лежу вовсе не в кровати. Я лежу на ковре в гостиной, распластавшись на спине, в окружении частично заполненных картонных коробок. Я держалась молодцом весь первый день сборов. Но второй день меня доконал.

Я закрываю лицо рукой, как будто это поможет ему не пялиться на меня.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Нам нужно поговорить.

— Не хочу. — От запаха моего дыхания, исходящего от сгиба локтя, меня начинает тошнить.

Это не лучший момент в моей жизни.

— Можешь идти. Спасибо. Пока, — добавляю я, потому что Рис не двигается и, думаю, он слишком большой и тупой, чтобы понять, что его отпускают.

— Нет.

Из-под руки я наблюдаю, как он делает два длинных шага и плюхается на диван, словно это его дом.

Ладно. Это его дом. Но он... Я не знаю. Ему как будто слишком комфортно здесь. Ввалился. Развалился на диване моей сестры. Разбудил меня.

Это наводит меня на мысль, что он проводил здесь время. С ней. Она говорила о нем так, словно боготворила землю, по которой он ходил, так что в этом есть смысл. И это делает его предательство, когда он выгнал её, ещё более ужасным.

Боль пронзает мою голову, когда я встаю, но я не обращаю на это внимания. Я отказываюсь казаться слабой в его присутствии. Если я могу постоять за себя на кухне, полной эгоистов размером с шеф-повара, я смогу держать себя в руках и рядом с этим мудаком.

Глубоко и ровно дыша, я поворачиваюсь к нему спиной и иду на кухню, где стоит злосчастная бутылка виски, словно насмехаясь надо мной. Я наливаю себе воды, стараясь, чтобы руки не дрожали, потому что чувствую, как Рис наблюдает за мной. Анализирует меня.

Я могу сколько угодно убеждать себя, что он большой и тупой, но достаточно нескольких мгновений, чтобы утонуть в его глазах и увидеть в их глубине интеллект.

— Тяжелая ночь?

Я фыркаю, глядя на стакан с водой. Я знаю, что мне это нужно, но я также знаю, что с большой вероятностью вода тут же попросится обратно.

— Я собираю вещи своей покойной сестры. Это должно быть весело и легко? Если бы мне было важно твоё мнение о том, как мне справиться, я бы спросила.

Бокал касается моих губ, и я делаю небольшой глоток, прежде чем повернуться к нему лицом. Его тяжёлые плечи опущены, локти лежат на коленях, а между массивными пальцами зажаты белые листы.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на него в ответ.

— Тебя смутила часть про уход?

— Она была предельно ясна. Мне просто всё равно.

— Арендодатели должны уведомлять о своём визите за 24 часа. Я проверила сайт с объявлениями об аренде.

У него дёргается щека.

— Ты не мой арендатор.

Я стискиваю зубы.

— Да отвали ты. Я и так на взводе. Мне не нужно, чтобы ты мучил меня своим присутствием. На самом деле, у тебя хватает наглости вообще показываться мне на глаза. Я закончу сегодня и уйду до темноты. Ты получишь своё жильё обратно. А теперь уходи.

— Это у меня-то наглость? Как богато с твоей стороны. Не навещала её два года, а теперь беспокоишься?

Я вздрагиваю от его слов. Ему не нужно добавлять ни слова, чтобы я поняла, что он имеет в виду. Прочитала его мысли. Обвинила себя.

Мысль о том, что Эрика могла бы быть жива, если бы я чаще навещала её, мучает меня уже несколько дней. Она всегда говорила мне, что Рис ценит свою личную жизнь, и просила меня не приходить сюда, и я с уважением относилась к этому. Я старалась не лезть не в своё дело и очень хотела, чтобы она хоть немного контролировала свою жизнь.

Но мы всё равно часто виделись. Она приезжала в Роуз-Хилл, чтобы навестить меня, хотя наши родители перестали с ней общаться. Я часто присматривала за Майло и подстраивала свой график в бистро под то, чтобы быть для неё дополнительной парой рук, чтобы ей не приходилось в одиночку заботиться о малыше. Пятичасовая поездка нас не останавливала.

Говорят, для этого нужна целая деревня, а у Эрики её не было, хотя она ей была нужна. Поэтому я стала её деревней и взяла на себя столько обязанностей, сколько могла. Я полюбила этого ребёнка, как родного.

Родители постоянно твердят, что я делала для неё всё возможное и невозможное... но мысль о том, что я могла бы сделать больше, будет преследовать меня вечно.

В последние несколько раз, когда она просила меня взять Майло, я была раздражена сильнее обычного. Кроме того, она всё чаще обращалась ко мне за помощью.

Я устала. Я была перегружена работой, подавлена и испытывала нехватку денег. Я начала чувствовать себя использованной и стала задавать много вопросов о том, почему я так часто ей нужна. Думаю, я догадывалась, что что-то не так… но не придавала этому особого значения.

У меня щиплет глаза, и я ненавижу себя за это.

— Убирайся. Вон.

У Риса хватает ума отвести взгляд, но я слежу за его глазами и вижу, как напрягаются его руки, когда он теребит листы бумаги, зажатые в пальцах.

— Я не могу. Я должен отдать это тебе. И мне нужно знать, где Майло.

Я напрягаюсь, зная, что буду защищать Майло любой ценой. Всегда защищала. Всегда буду защищать.

— Тебе не нужно ничего знать...

— Это копия завещания Эрики.

Я закатываю глаза. Я люблю свою сестру, но сама мысль о том, что у неё может быть завещание, просто абсурдна. Каждый раз, когда я заговаривала об этом, она говорила, что не собирается умирать. Она была кем угодно, но только не планировщицей.

— Чушь собачья.

Что за странный, блядь, финт. Я делаю ещё один глоток воды и качаю головой, ставя стакан обратно на стойку.

Секунды тянутся в неловком молчании, и Рис ничего не говорит.

Чем меньше он говорит, тем сильнее я волнуюсь.

Меня начинает тошнить, но я чувствую, что это не из-за воды. Это из-за того, что он вот-вот скажет.

— Я законный опекун Майло. Всё оформлено в письменном виде. Подписано.

Он протягивает бумаги, как будто они являются доказательством. Как будто у него есть какие-то права на моего племянника. Я помогала растить его три года.

Это жестокая шутка. Так и должно быть. Этот парень играет со мной. Так и должно быть.

Грубая усмешка срывается с моих губ.

— Иди на хуй.

Лицо Риса остаётся бесстрастным. Он просто смотрит на меня, и его хладнокровие и невозмутимость только распаляют меня. Я врываюсь в комнату в своей мятой футболке и поношенных леггинсах, чтобы встать с ним лицом к лицу.

В порыве ярости и ребячества я пинаю его босую ногу своей ногой в носке, как он сделал, чтобы разбудить меня.

Но сильнее.

Он не вздрагивает. Он просто запрокидывает голову и смотрит на меня своими тёмными глазами. В них читается вызов. Они твёрдые, как камень.

— Слушай сюда, придурок. Это какая-то дурацкая шутка. Ты думаешь, это смешно? Я в отчаянии. Я только что потеряла свою старшую сестру, а ты приперся сюда, чтобы поиграть со мной в игры с наследством? — Я вырываю бумаги у него из рук. Кроме моего тяжёлого дыхания, в комнате слышен только звук рвущейся бумаги.

— Ты что, в отчаянии? Похоже, всё не так радужно.

Из моего горла вырывается болезненный стон. Этот звук похож на тот, что издаёшь, когда в детстве падаешь с дерева. Все твои лёгкие сжимаются, когда ты ударяешься о твёрдую землю.

То же самое я чувствую, когда он произносит эти слова.

— Ты её даже не знаешь.

— Вообще-то знаю. — Он переводит взгляд с моих глаз на губы и обратно, ожидая реакции. Как будто надеется задеть меня.

До меня доходит.

— Вы были… вы были вместе? Она мне не говорила. — Затем меня охватывает ярость от осознания того, что он её бросил. — Ты трахнул её, а потом бросил?

Он хмурит брови и выглядит обиженным.

— Мы не были...

— Ты меня не знаешь, — перебила я его, слишком взбешённая, чтобы слушать, что он там говорит. От мысли, что когда-то он казался мне привлекательным, меня начинает тошнить. — Ты меня совсем не знаешь. Ты явно не представляешь, насколько мы с Эрикой были близки. Или что я делала, чтобы защитить сестру. Отношения, которые я разрушила, чтобы встать на её сторону. Долги, которые я наделала, чтобы оплатить её лечение. Я не высыпаюсь, потому что забочусь об этом маленьком мальчике, чтобы у неё была хоть какая-то передышка.

Меня трясёт с головы до ног, когда я беру листы бумаги и швыряю их через всю комнату. Они разлетаются в разные стороны, но мы с Рисом не сводим друг с друга глаз.

— Я люблю свою сестру, и мне приходится стоять здесь и терпеть твои намёки на обратное, что, честно говоря, почти так же больно, как и её смерть. Особенно когда это твоя вина. Она не оказалась бы на улице и не вернулась бы к этому дерьму, если бы ты её не выгнал.

— Я и не...

— Нет. Заткнись. Этот малыш? Он мой. Он — всё, что у меня осталось от неё. Так что можешь забирать свой дурацкий контракт и идти на хрен. А теперь убирайся. Я больше не хочу тебя видеть.

Сухожилие на челюсти Риса напрягается, как будто я разозлила его, рассказав правду. И когда он встаёт, я не отступаю, хотя расстановка сил резко изменилась. Трудно выглядеть внушительно, когда ты едва достаёшь мужчине до груди.

Особенно тому, кто излучает такую грубую силу, как этот.

Но мне всё равно. Я стою на своём — скрестив руки на груди, прищурившись, раздувая ноздри.

Он обходит меня, но он слишком крупный, чтобы полностью избежать контакта. Его плечо задевает моё, и по моей спине пробегает дрожь. Я говорю себе, что это реакция крайнего отвращения. Потому что влечение к нему было бы величайшим предательством.

Он уходит, напряжённо держа голову высоко, а мой взгляд блуждает по его телу. На его мускулистом теле не отражается ни малейшего признака вины, когда он надевает простые чёрные кеды Vans.

— Тебе всё ещё нужно прочитать документы, Табита, — бросает он через плечо, прежде чем уйти.

Как только дверь захлопывается, я бросаюсь к листам бумаги и опускаюсь на пол рядом с ними. Я собираю их, и мой взгляд скользит по строчкам. Синие чернила, повторяющие форму подписи моей сестры, пересекают простую, но окончательную чёрную полосу. Я провожу подушечками пальцев по оттиску, наслаждаясь этой связью. Я знаю, что она прикасалась к тому же месту, к которому прикасаюсь сейчас я.

Но затем до меня доходит реальность этого контракта.

Я бегу в ванную и падаю на пол перед унитазом, меня выворачивает наизнанку.

И это не из-за виски.

Это потому, что завещание выглядит ужасно правдоподобно.