Два года спустя

Жёлтая дверь передо мной выглядит слишком жизнерадостно для такого дня, как сегодня.

Потёртости возле замочной скважины говорят о том, что кто-то пытался открыть дверь, не выпуская из рук что-то другое. Внизу канареечно-жёлтого цвета виднеется розовое пятно. Вероятно, это единственное свидетельство того, что коробка из-под виноградного сока упала на землю.

Майло любит виноградный сок.

Его мама тоже.

Любила.

Эрика любила — в прошедшем времени — виноградный сок.

В уголках моих глаз скапливается влага, и я смахиваю слёзы. Слёзы не помогут мне справиться с этой работой. С тех пор как нам позвонили прошлой ночью, все вокруг плачут. Я не могу начать.

Если я начну, то, боюсь, не смогу остановиться. Тогда ничего не будет сделано. А это моя работа прямо сейчас.

Заботиться о её маленьком сыне. Помогать родителям справиться с горем. Управлять своим рестораном. Делать дела.

Оцепенение предпочтительнее. Особенно после того, как я только что вышла из морга.

Поэтому я подавляю желание расплакаться и несколько раз переступаю с ноги на ногу, как будто это поможет мне сдвинуться с места.

Я направляюсь в заброшенный дом моей покойной сестры, чтобы забрать её вещи.

Мне одновременно нужно туда войти и страшно туда входить. Мои губы кривятся в сардонической усмешке. Эрика получила бы настоящее удовольствие, увидев, как я заламываю руки на её крыльце. Я слишком труслива, чтобы даже взглянуть на то, что она оставила после себя. Я подозреваю, что она сейчас где-то наблюдает за мной с ухмылкой на лице. Она бы сказала что-то вроде: Ты только что опознала моё тело. Чтобы вампиризм вступил в силу, требуется более двадцати минут.

Я усмехаюсь над собственной шуткой.

Она не была идеальной — чёрт возьми, я тоже не идеальна, — но её мрачное чувство юмора было на высоте.

— Ладно, Эрика, я ухожу. Я ухожу, — весело бормочу я, доставая запасной ключ, который хранила у себя два года.

Я сделала его, когда помогала ей переехать сюда, и до сих пор мне не приходилось им пользоваться. В основном потому, что я думала, что у неё всё в порядке. Я всегда знала, что зависимость — это борьба на всю жизнь. Я просто думала, что она держит оборону.

Я ошибалась.

Ключ входит со щелчком, и дверь открывается, когда я берусь за ручку и нажимаю большим пальцем на рычаг. Сделав глубокий вдох, я жду, не почувствую ли я какой-нибудь сильный запах. Ничего не чувствую.

Осуждающая маленькая сучка.

Я отчётливо слышу, как Эрика насмехается надо мной. Почему-то это воображаемое взаимодействие приносит мне утешение. В детстве она бы убила меня за то, что я зашла в её комнату. Если я брала у неё одежду или косметику, это всегда заканчивалось ссорой.

Но мы всегда мирились.

Я мрачно усмехаюсь и качаю головой.

— Ладно, сестрёнка. — Я выпрямляю руку и толкаю дверь. — Я здесь, и я заберу твою одежду и украшения, и на этот раз ты ничего не сможешь с этим поделать.

Однажды Майло захочет получить её вещи. Я хочу, чтобы у него остались воспоминания о ней. Хорошие воспоминания.

С этой мыслью я наконец отрываю ногу от земли и делаю шаг в дом.

Но глубокий зловещий голос заставляет меня замереть.

— Что, чёрт возьми, ты задумала?

Моё сердце начинает биться чаще, и я медленно отхожу от двери. А потом мой взгляд падает на него.

На Риса.

Её домовладелец. Тот, кто выселил её, не раздумывая ни секунды. Один просроченный платёж — и он даже не потрудился связаться со мной. Вместо этого он дал ей неделю на то, чтобы съехать.

В отчаянной попытке сохранить крышу над головой я вмешалась и забрала Майло, чтобы она могла сосредоточиться на осмотре новых мест в округе. Но вместо этого она сорвалась.

Это был не первый раз, когда у неё возникали проблемы с жильём. Когда наши родители выгнали её, она ушла в запой и попала в больницу, где едва не умерла. С тех пор это стало для неё источником стресса. Хуже всего было до Майло — она оказалась на самом дне после того, как её выгнали из дома соседи по комнате.

Этот образ я так и не смогла выбросить из головы.

Но на этот раз я вообще её не нашла. Это сделал кто-то другой. Она была в подвале дома, который принадлежал людям, которые её даже не знали. Говорили, что она пришла с мужчиной, которого никто не смог опознать. Как она оказалась на их вечеринке, для меня навсегда останется загадкой.

Для меня не секрет, что это он её туда отправил. Рис нарушил её хрупкое равновесие, выгнав её. Как будто она даже не пыталась найти себе жильё. Она сдалась. Поддалась. И если бы он сказал мне, что у неё проблемы, как и обещал, может, она была бы ещё здесь.

В одно мгновение моё желание плакать улетучивается. Вместо этого меня охватывает желание наброситься на здоровенного мужика, который стоит на лужайке перед домом и сверлит меня взглядом.

Если бы я была не нужна Майло, я бы убила этого здоровяка голыми руками и отправилась в тюрьму, убеждённая, что выполнила предназначение своей жизни.

Пока что я предпочитаю стиснуть зубы и смотреть в ответ, цедя сквозь зубы как можно меньше слов.

— Я ненадолго. — У меня есть три дня, чтобы собрать все вещи моей старшей сестры, а потом я больше никогда не ступлю на землю этого богом забытого города.

Мужчина наклоняет голову, и прядь его темных волос спадает на лоб. Они слишком длинные, и он использовал слишком много средства для укладки, чтобы зачесать их назад, из-за чего они кажутся почти влажными. Я сосредотачиваюсь на том, как непривлекательно выглядит эта прядь, чтобы не смотреть на него целиком.

Невероятно широкие плечи, высокий рост, опасно тёмные глаза, чёрные татуировки, покрывающие его предплечья от запястья до того места, где заканчивается футболка. Это заставляет задуматься, куда ещё они могут вести.

Да, всё в этом мужчине кричит о сексе.

Я и так знала, что он физически привлекателен. Но теперь я также знаю, что он косвенно виновен в передозировке Эрики. И я ненавижу его за это.

— Ты не можешь туда войти. — Его тон не оставляет места для споров.

— По закону я могу туда войти.

Он скрещивает руки на груди, что с учётом размера его бицепсов выглядит довольно нелепо.

— Твоё имя не указано в договоре аренды, и я никогда не давал тебе ключ. Сомневаюсь, что Эрика тоже его давала. — На его челюсти пульсирует жилка, а презрение в его взгляде усиливает мой гнев.

— Ты сомневаешься, что Эрика это сделала? — повторяю я и едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. — Ты очень смел, раз думаешь, что говоришь от её имени.

— И это говорит женщина, которая только что заявила, что собирается украсть драгоценности. Мы оба знаем, что она не хотела бы, чтобы ты там была.

У меня отвисает челюсть. Как он смеет притворяться, что знает, на каких условиях мы с сестрой состояли?

— Ты что, издеваешься надо мной?

Он выпрямляется во весь рост, словно страж, охраняющий замок. Это меня бесит. Где было это чувство ответственности за выполнение условий договора, когда он выгнал её, не выполнив нашего устного обещания на мизинце?

Возможно, это соглашение было детским капризом, но для меня оно что-то значило.

Выражение лица этого придурка ничего не выражает. Он говорит совершенно спокойно.

— Никаких шуток. Если хочешь войти в отряд, тебе понадобится разрешение Эрики.

Я громко и недоверчиво смеюсь и качаю головой.

— Ладно, раз ты теперь эксперт по Эрике, я подожду здесь, пока ты сходишь в морг и спросишь у неё разрешения.

Великан вздрагивает, как будто я дала ему пощёчину, но затем, запинаясь, делает шаг вперёд и вглядывается в меня.

— Что ты сказала?

— Моя сестра умерла.

Боже, произносить это вслух — всё равно что получить пулю в сердце. Мой голос дрожит, но я продолжаю.

— Мои эмоциональные ресурсы на исходе, и я не хочу с тобой разговаривать. Я ближайший родственник, так что, если ты хочешь вызвать полицию и прогнать меня с участка, — я драматично взмахиваю рукой в сторону лужайки перед домом, словно приглашая толпу на шоу, — пожалуйста, не стесняйся.

С этими словами я разворачиваюсь и вхожу в дом. Я уже собираюсь с размаху захлопнуть дверь у него перед носом, как вдруг он оказывается рядом, нависает надо мной, одной своей огромной рукой сжимает дверь, не давая ей ударить его по лицу.

Я чувствую жар его тела, ощущаю угрозу в его позе и улавливаю запах корицы от его средства для укладки волос.

— А Майло? — Его голос звучит грубо, и, клянусь, в его резком тоне слышится угроза. Которую я, чёрт возьми, не ценю.

Но я также понимаю, что он беспокоится о маленьком мальчике, потому что я тоже это чувствую. Остро.

Я встречаюсь с ним взглядом, смущённая и взволнованная его горем.

В его тёмных глазах я вижу апокалипсис. Огонь и сера. И я уверена, что в моих глазах не меньше. Пока он разглядывает моё лицо, я позволяю своей ненависти отразиться на каждой черте моего лица, желая показать ему, что я не отступлю, как бы он ни выпендривался, изображая из себя хозяина дома или ещё кого-то в этом духе.

Я решила сообщить как можно меньше информации, но достаточно, чтобы он ушёл.

— Майло счастлив и в безопасности.

На лице мужчины мелькает облегчение, и он постепенно отступает.

Милый момент.

Идеальное место для моего удара.

— Обещаю на мизинце, — цинично добавляю я.

А затем захлопываю дверь у него перед носом.