Не стоило мне говорить Табите, что я лучше трахну её, чем брошу. Это вырвалось у меня в раздражённом, загадочном бормотании, и теперь она не подкалывает меня на каждом шагу, а хранит гробовое молчание. Ну, разве что кричит мне в спину: «У меня есть свободная кровать в подвале», — прежде чем развернуться и пойти по переулку мимо своего бистро.

Затем она села в свой грузовик и уехала, оставив меня гадать, не ждёт ли она, что я снова последую за ней.

И я последовал. Потому что, как бы я ни старался, меня тянет к этой женщине.

Теперь, припарковавшись перед её домом, я пытаюсь понять, что к чему в этом фиаско. Мы с её сестрой подружились — это была одна из моих немногих дружеских привязанностей, — и как бы я ни страдал из-за этой потери, я так же страдаю из-за той картины, которую она нарисовала для меня.

Эрика сказала мне, что Табита эгоцентрична и помешана на работе, что она не создана для того, чтобы растить ребёнка. Но всё, что я пока вижу, — это женщину, у которой на коленях остаются пятна от травы из-за того, что она слишком усердно играет, которая заплатила профессионалу, чтобы тот помог ей правильно воспитать ребёнка, и которая успешна и любима своими сотрудниками.

Слишком сильно любят. Я думаю о Скотти. О его глупой улыбке и кокетливых подмигиваниях.

Но моя преданность Эрике не позволяет мне так поступить. Я доверял ей. Она стала мне сестрой, которой у меня никогда не было. Я знал её два года, а с Табитой общалась всего несколько дней.

И всё же я пообещал Эрике, что буду защищать Майло, и я не отношусь к этому обещанию легкомысленно. Многие из моих приёмных семей казались вполне милыми, когда знали, что кто-то их навещает.

Пренебрежение начинало проявляться только тогда, когда бдительные взгляды устремлялись в другую сторону. Я всегда был слишком крупным и крепким, чтобы пострадать от чего-то похуже. В основном меня оставляли в покое, и я научился наслаждаться своим одиночеством.

Из-за чего вся эта ситуация становится ещё более утомительной. Я не создан для этого. Для общения. Для улыбок. Даже просто от шума, который я слышу, находясь среди людей, я почему-то чувствую себя уставшим.

Я тяжело вздыхаю, провожу ладонью по волосам, а затем потираю бороду. Мне нужно привести себя в порядок, прежде чем я вернусь к работе. И с этим тоже нельзя медлить. Впервые за много лет я могу твердо стоять на ногах. Они запланировали моё возвращение, и я тренировался как проклятый, чтобы подготовиться. Время идет, и я должен вернуться на следующей неделе.

А это значит, что мне нужно встретиться с Табитой. Поговорить с Табитой. Оценить Табиту.

И постараться не думать о том, как я срываю с Табиты одежду, пока делаю это.

Это будет чертовски мучительно, но я выхожу из машины и направляюсь к входной двери с дорожной сумкой в руке, готовый встретиться с ней лицом к лицу.

Я слышу, как она раздражённо говорит: «Дверь открыта», и моё сердце начинает биться чаще.

Это наводит меня на мысль, что мне нравится, когда Табита Гаррисон меня мучает. Позволять ей так ненавидеть меня — это своего рода ненависть к себе.

Я захожу и вижу, как она, повернувшись ко мне спиной, спускается по тёмной лестнице в подвал. На плече у неё одеяло, а в руке стопка постельного белья, которую она держит как поднос.

— Достань бокалы. Давай покончим с этим, — говорит она, и её голос становится всё тише по мере того, как она спускается по лестнице.

Хотел бы я сказать, что из-за её воинственного настроя она становится менее привлекательной, но на самом деле всё наоборот. Я вижу её насквозь. К тому же я получаю удовольствие от хорошей драки. А от мысли о том, что мне предстоит сойтись с Табитой лицом к лицу, у меня встаёт.

Чтобы отвлечься от ощущения тесноты в джинсах, я иду на кухню. Она небольшая, но хорошо спланированная и функциональная.

Я сразу же замечаю шкаф в фермерском стиле со стеклянными дверцами и полками, на которых стоят бокалы для вина. Взяв два бокала, я поворачиваюсь и осматриваю кухню. Над массивной промышленной газовой плитой висят блестящие медные кастрюли, а на магнитной ленте на стене висит множество японских ножей. На столешнице из мясницкого блока есть пятна и вмятины, которые рассказывают историю кухни, где с любовью и заботой готовили множество блюд.

В животе у меня урчит, и в груди тоже что-то ноет. Слишком легко вспомнить те дни, когда еды не хватало. Она была не для меня. Я не заслуживал таких трат, если эта «семья» собиралась зарабатывать хоть какие-то деньги, чтобы у меня была крыша над головой. Мне приходилось пробираться вниз посреди ночи и красть что-нибудь незаметно, чтобы не болел живот. А потом в школе из-за мучительного голода мне приходилось избивать кого-нибудь, чтобы украсть его обед.

Не потому, что я этого хотел. А потому, что мне это было нужно. Я был в режиме выживания.

От сердитых шагов Табиты по лестнице я отвлекаюсь от воспоминаний и направляюсь к старинному обеденному столу из тёмного дерева с подставкой посередине. За ним могут разместиться восемь человек, и, усаживаясь на один из кожаных стульев с заклепками, я задаюсь вопросом, удавалось ли ей когда-нибудь заполнить его. Мне это кажется маловероятным.

Я ставлю два бокала в центр стола и чувствую, как она входит в кухню, хотя я и не смотрю в её сторону. В ней бурлит энергия. Зловещая, наэлектризованная, непредсказуемая.

В баре она на мгновение смягчилась. Я почувствовал это — она была достаточно уставшей, чтобы ослабить бдительность. А потом снова разозлилась. Я видел, как это произошло, заметил смятение в её глазах, напряжение в её плечах, когда она решила, что мне нельзя доверять.

По правде говоря, я её не виню. Я бы не стал доверять себе на её месте.

Она с грохотом ставит на стол бутылку красного вина, словно бык в посудной лавке, отвинчивает пробку и бросает её на стол, после чего наливает два больших бокала.

— Отлично, давай покончим с этим, чтобы мне больше не пришлось на тебя смотреть. — Она падает в кресло, выглядя такой же измученной, как и я.

Меня поражает, что она выглядит измождённой и более худой, чем я её помню с того первого дня, когда она вошла в мой дом.

Я повидал немало горя в этой жизни и знаю, что это гнев. Горевать о том, чего никогда не было и не будет, — это особый вид ада. Табита злится. В глубине души она злится даже на себя — а это чертовски горькая пилюля.

Я могу её понять.

Вот почему я знаю, что ей гораздо проще вымещать на мне всю свою ярость. Я знаю, потому что сам так делал. Мне тоже нужна была разрядка — так я начал драться.

Этой женщине нужна мишень для её гнева. Кто-то, кого можно обвинить, чтобы ей стало немного легче.

И, даже не задумываясь, я решаю, что могу стать для неё таким человеком.

Я могу не рассказывать ей правду о её сестре и о том, что её выселили. Я могу позволить ей ненавидеть меня, если так ей будет хоть немного легче. Она меня уже на дух не переносит. То, что я знаю, как её сестра отзывалась о ней, ничего не изменит. Это лишь разобьёт и без того разбитое сердце. А я не могу этого видеть.

В ту же минуту, как решение закрепляется в моём сознании, с моих плеч словно спадает груз. Решение молча поддерживать Табиту в этом испытании даёт нам передышку, чтобы понять, как лучше поступить. Это даёт мне время. А ей — возможность перевести дух, прежде чем всё пойдёт прахом.

В конце концов я перееду с Майло. Может быть, просто не сейчас. Это путь наименьшего сопротивления — даже если Эрика хотела бы другого.

Но я знаю, что так будет лучше для Майло. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь сделал это для меня.

Наши бокалы наполнены, и мы смотрим друг на друга через стол. Кажется, мы оба привыкли смотреть друг на друга. Я наклонился вперёд, уперев локти в стол, и наблюдаю за ней. Большинство людей считают мой рост и внешность — моё молчание — устрашающими и в итоге отступают.

Табита не отступает. Она вызывающе смотрит на меня, не выдавая никаких эмоций, кроме презрения и нескольких печальных взглядов, которые скользят по моему рту.

Как будто она провоцирует меня смахнуть со стола всю стеклянную посуду и заткнуть ей рот.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — резко говорит она. Я сдерживаю смешок и ворчу, но в моём голосе больше раздражения, чем я хотел бы показать.

— Сомневаюсь.

— Ты думаешь, что я слишком много пью.

Как человек, который любит вино и никогда не осудит за то, что вы напились после плохих новостей, я могу сказать, что она глубоко заблуждается.

— Нет, я просто подумал, что вино в твоём ресторане лучше. — И что это вино было бы лучше подавать, разбрызгав по всему полу, с моей головой между...

— Я не собиралась тратить на тебя свои лучшие бутылки, — отвечает она, причмокнув для пущего эффекта.

В ответ мой предательский желудок урчит, и она опускает взгляд на мою талию. К счастью, стол закрывает мои колени, иначе она увидела бы доказательство того, что я никак не могу избавиться от стояка, теперь, когда мы одни в её доме.

Она хмурит брови, и я вижу, что она задумалась. Я не ужинал, но не собираюсь сообщать ей об этом. Она скажет, что рада, что я голоден, а я буду ещё больше задаваться вопросом, почему она так меня привлекает с тех самых пор, как я впервые её увидел.

— Как прошёл боулинг?

— Чертовски ужасно, — вру я. В итоге я неплохо провёл время, хоть и было чертовски неловко.

— Хорошо.

Конечно, ей это нравится.

— Я мало что мог сказать. Не знал, в курсе ли кто-нибудь.

Она бросает на меня забавный взгляд.

— У меня не было и минуты, чтобы осознать смерть сестры, не говоря уже о — она машет рукой в мою сторону — тебе.

— Ты кому-нибудь рассказала?

Она вздрагивает.

— Нет. Все узнают об Эрике, когда я буду готова рассказать. Городские сплетники будут говорить о ней гадости, а я не готова слышать, как они шепчутся у меня за спиной.

Чёрт. Она никому не сказала? Похоже, она так же одинока, как и я. Я не люблю зацикливаться на этой теме. Поэтому я продолжаю, переходя к сути.

— Мне нужно вернуться во Флориду.

Она выразительно поднимает брови.

— К.

Один слог. Меня это раздражает. Но только потому, что я не люблю поддерживать разговор.

— Примерно через два дня. — Она хватается за горло, лицо искажается от боли, и она отшатывается, как будто я её ударил. Её реакция инстинктивна. На это тяжело смотреть. И я быстро избавляю её от страданий. — Я не возьму Майло с собой.

Её плечи опускаются, с губ срывается вздох облегчения.

— Спасибо.

Я морщусь, потому что после того, что произойдёт дальше, она вряд ли будет меня благодарить.

— Пока что.

И действительно, в её выразительных глазах вспыхивает гнев.

— Что это значит?

Это значит, что я неравнодушен к ней, хотя, хоть убей, не могу понять почему. Я убеждаю себя, что Эрика — если бы она могла видеть, как её сестра заботится о Майло, — хотела бы этого. Я убеждаю себя, что если Эрика лгала о своей сестре, то дать этой ситуации время, чтобы она разрешилась, — единственный разумный и логичный выход.

Благополучие Майло превыше всего. Это моя настоящая работа как его опекуна.

— Это значит, что я вернусь через несколько недель.

Её щёки розовеют, а тёмные глаза блестят.

— О, так это проверка? Ты собираешься меня оценивать? Кто назначил тебя чёртовым судьёй, присяжными и экс...

— Табита. Я. Не. Знаю. — Это заставляет её замолчать. — Ты была права, ясно? Я ничего не знаю.

Она открывает рот, а затем снова его закрывает.

— Всё, что я знаю, — это то, что истории, которые рассказывала мне твоя сестра, не вяжутся с тем, что я увидел сегодня. Всё, что я знаю, — это то, что мамы Майло больше нет, и я желаю ему только самого лучшего. Всё, что я знаю, — это то, что он целый год говорил о полосатых кошках, а я снова и снова говорил ему, что у меня аллергия.

При последних словах её лицо становится бесстрастным. И это правда. Я всё гадал, почему он был больше одержим полосатыми кошками, чем динозаврами. Это никогда не имело смысла. Но теперь имеет.

Её губы наконец изгибаются в улыбке, и она тихо спрашивает:

— Серьёзно?

— Да.

— У тебя аллергия?

Боже правый, эта женщина готова говорить о чём угодно, только не о том, что её волнует.

— Вроде того. Я не любитель кошек.

Она усмехается и многозначительно смотрит на меня. Мне хочется сказать ей, что она всё неправильно поняла, но я прикусываю язык.

— Послушай, это огромная ответственность, к которой я отношусь серьёзно и к которой я совершенно не был готов, так что можем мы на минутку отложить наши разногласия?

— Ты мне не нравишься.

Я рассеянно делаю глоток вина и смотрю на огромный промышленный холодильник.

— Я так и понял.

— Я люблю свою сестру. Я не знаю, что она тебе наговорила. И я не хочу показаться жестокой, но она никогда не говорила мне, что ты встречаешься с Майло. Просто сказала, что ты очень сексуальный и что тебе нравится уединение, поэтому будет лучше, если я не буду навещать её, когда ты будешь в городе.

Я хмурюсь.

— Ты навещала её?

Глаза Табиты расширяются от удивления.

— Конечно. Чувак, ты издеваешься? Я до сих пор выплачиваю долг за то, что отправила её в лучший реабилитационный центр, который смогла найти. Я часто навещала Майло, чтобы она могла отдохнуть. Она сказала мне, что у неё есть парень, но она пока не хочет его знакомить. Я всегда думала, что это ты.

Что за хрень?

У меня голова идёт кругом от рассказа Табиты. Каждый раз, когда мне кажется, что я знаю, что делаю, Эрика наносит мне удар из могилы. Я не знаю, в какую игру она играла, но, похоже, женщина, которая мне искренне нравилась, использовала меня как дурака. Это трудно принять и ещё труднее понять.

— Это был не я. И она сказала мне то же самое о своём парне. Но я заботился о Майло, когда она была с ним.

Табита поджимает губы и двигает ими из стороны в сторону, как будто ей не нравится то, что она только что услышала, но ничего не говорит.

— Твои родители часто помогают тебе с Майло? — осторожно спрашиваю я. — Мне казалось, они от неё отвернулись.

Табита вздыхает и откидывается на спинку стула. Кажется, что она вот-вот растает и сползёт на пол.

— Это сложно. И мне повезло быть посредником.

В ответ я наклоняю голову, желая услышать больше подробностей.

Она раздражённо вздыхает, прежде чем продолжить.

— Они действительно отрезали её от себя, и в глубине души я их не виню. Когда она была не в себе, с ней было... трудно иметь дело. Они постоянно беспокоились. И это продолжалось долго. Ложь, перепады настроения, исчезновения, воровство. Это стало последней каплей. Она украла их обручальные кольца и заложила их. Они достались от бабушки с дедушкой, и, думаю, это разбило моему отцу сердце.

Я сглатываю комок в горле, а Табита отводит взгляд, часто моргая.

— Какая-то часть меня это понимает. Но большая часть меня злится на них. Потому что я просто… не могла заставить себя разорвать отношения. Я имею в виду, ты же знаешь, — её голос понижается на октаву и становится более хриплым, — это моя старшая сестра. Мой кумир. Даже несмотря на то, что из-за этой чёртовой травмы она покатилась по наклонной, я не могла просто взять и бросить её.

Комок в горле мешает мне говорить. И это к лучшему. Кажется, она в ударе, и я не хочу её перебивать. По правде говоря, я ловлю каждое слово Табиты Гаррисон.

— Итак, я взяла всё в свои руки. И когда Майло появился, я убедила обе стороны. По сути, я сказала им, что для Майло будет лучше, если рядом с ним будут мама, бабушка и дедушка. В конце концов все сдались. И это сработало, но…

Но она несла тяжёлое бремя.

Она морщит нос и отмахивается от этой мысли.

— В любом случае, мои мама и папа были замечательными родителями, а бабушками и дедушками — ещё лучше. Но я не знаю, смогу ли я когда-нибудь полностью простить их за то, что они бросили Эрику. — Она опускает взгляд. — Не то чтобы я им это сказала. Но я работаю над тем, чтобы отпустить это. — Она горько усмехается и указывает на свою грудь. — Отсюда и футболка.

— Мне жаль, — просто говорю я. И я не шучу. Это чертовски печальная история. А учитывая то дерьмо, которое я видел в системе патронатного воспитания, я также знаю, что это не единичный случай.

Табита поджимает губы и кивает в мою сторону. Её глаза застилают слёзы, но она не плачет. Она не похожа на плаксу.

— Спасибо. Мне жаль, что ты в это ввязался.

Я пожимаю плечами. Я привык к тому, что жизнь преподносит мне сюрпризы.

— Ты всё-таки собираешься попытаться забрать его? — тихо спрашивает она.

Я вздыхаю и ёрзаю на стуле.

— Я не знаю.

Она смотрит мне в глаза.

— Я буду бороться, Рис. И я не сдамся, пока не разорюсь и не окажусь на улице. Я уже связалась с адвокатом по поводу оспаривания решения об опеке. Так что просто знай, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы оставить его у себя. Я говорю это не для того, чтобы усложнить тебе жизнь. Я просто предупреждаю тебя.

— Я тебе верю. — И я действительно верю. Мне доводилось участвовать в драках, и что-то мне подсказывает, что Табита Гаррисон стала бы для меня самым серьёзным противником, если бы я когда-нибудь решил сойтись с ней лицом к лицу.

Она поджимает губы и осматривает меня с ног до головы. Мы оба испытываем взаимное недоверие.

— Так ты что? Будешь время от времени возвращаться?

— Мы можем рассказать Майло о его маме завтра — вместе, если ты хочешь. Мы скажем ему, что он остаётся здесь, с тобой. И да, пройдёт ещё пара недель, прежде чем я смогу вернуться. Мне не так-то просто сюда добраться, и я не знаю, что скажет пограничная служба. У нас есть время, чтобы во всём разобраться. Поговорить с нашими юристами. Обсудить юридические аспекты и… результат.

Она кивает, и только упрямая складка на её лбу даёт понять, что происходит у неё в голове. Она почти не притронулась к вину, но крутит бокал на ножке, наблюдая, как жидкость плещется о стенки и образует волнообразный узор, стекая обратно.

Следующий вопрос звучит едва слышным шёпотом.

— Ты действительно хочешь Майло? Вырастить его и стать ему настоящим родителем? Типа, это просто обязанность или ты действительно этого хочешь?

Она попала в точку. Это уж точно. Потому что сегодня я испытываю нечто большее, чем просто недоверие.

Это мучительное путешествие по закоулкам памяти. Это осознание того, как сильно эта женщина страдает от последствий своей утраты. Это необъяснимая связь с ней и с маленьким мальчиком из этого города, которая не даёт мне уйти.

Я не хочу говорить ей об этом, но и не хочу лгать больше, чем нужно. И правда в том, что я люблю Майло. И я знаю, что Майло любит меня.

Поэтому я решаю сказать:

— На самом деле я этого хочу.

Её взгляд не отрывается от вина, а губы тронуты самой грустной улыбкой.

— Хорошо. Нам обоим нужно время, чтобы остыть и всё переосмыслить, когда ты вернёшься через пару недель. — Она поднимается, не взглянув на меня. — Внизу не слишком уютно, и ванной нет, так что тебе придётся подняться на первый этаж. Я не застилала кровать, но там есть чистые простыни, и ты можешь остаться там, когда захочешь.

Она уже уходит, и тут у меня снова заурчало в животе. Не знаю, слышит ли она, но я бы хотел сказать ему, чтобы он наконец заткнулся. Это просто невыносимо.

Но Табита больше не обращает на меня внимания. Я слышу, как она поднимается по лестнице, наверное, собирается спать, и я почти уверен, что она меня отпустила.

Поэтому я еле волочу ноги к входной двери, хватаю вещи и спускаюсь в подвал. Он неотделан, с бетонным полом и застоявшимся запахом сырости. Стены каркасные, но без утеплителя и гипсокартона. В углу матрас и пружинный блок, похожие на кровать. Рядом два козелка с подпертым куском фанеры образуют импровизированный прикроватный столик, увенчанный старомодной латунной лампой.

Как она и сказала, это не роскошь, но я спал и в худших местах, и слишком устал, чтобы беспокоиться. Я опускаю голову и начинаю застилать кровать, но вскоре слышу, как она топает по полу, словно клейдесдальская овчарка.

Она либо всё ещё злится, либо просто не в себе. Не знаю, что именно, но я всё равно слышу. И я даже не хочу подниматься наверх чистить зубы, пока она не уйдёт.

На самом деле я ловлю себя на мысли, что мне интересно, подумала ли она о том, чтобы позволить незнакомому мужчине переночевать у неё дома. Мне стоит поговорить с ней об этом. А ещё о том, чтобы оставлять входную дверь открытой.

Устроившись на краю кровати, я даю себе слово проверить замки, прежде чем раз и навсегда рухнуть на матрас. Затем я листаю телефон, не обращая внимания на грызущий голод, и жду, когда она закончит то, что занимает у неё так много времени.

Скрип двери на верхней площадке лестницы заставляет меня вздрогнуть, и я поворачиваю голову в ту сторону, где находится вход. Мягкий свет и восхитительный запах разливаются по лестничной клетке.

А затем раздается её голос.

— Эй, придурок. Я приготовила тебе карбонару, чтобы не слышать, как ты блюёшь всю дорогу наверх. Я даже не отравила её. Приятного аппетита и спокойной ночи. — Дверь скрипит, когда она её закрывает, но потом скрип прекращается. Свет снова падает на лестницу, и она добавляет: — Да, и я сплю с пистолетом под подушкой, так что не вздумай выкинуть что-нибудь странное.

Я опускаю подбородок, и на моих губах появляется улыбка. Потому что я почти уверен, что Табита Гаррисон по-своему была ко мне добра.