Я отошёл от них ровно на сто шагов. За спиной остались ошеломлённые свидетели моих выходок. Я чувствовал их эмоции, их страх и веру, их желание броситься за мной и борьбу с этим желанием. Я не оборачивался, не проверял, следуют ли за мной испуганные взгляды, но знал — они смотрят. Затем, сделав последний шаг и вдохнув полной грудью стылый утренний воздух, я побежал.

Не так, как бегут дети — вприпрыжку, весело и безалаберно, размахивая руками, сбиваясь с дыхания через десяток шагов и заливаясь смехом. Не так, как бегут от страха — спотыкаясь на ровном месте, панически оглядываясь через плечо, захлёбываясь ужасом и слезами, не видя дороги перед собой. Мой бег был иным.

Я побежал ровной, размеренной, почти механической рысцой, которая была отточена и выверена до последнего миллиметра в десятках других жизней. В жизни римского легионера, что неделями маршировал по пыльным, раскалённым солнцем дорогам Галлии, неся на натёртых плечах тяжесть лорики, скутума и двух пилумов — все элементы снаряжения, ставшие частью его тела. В жизни марафонца из далекого, невообразимого местным будущего, что под писк электронных часов на запястье знал о каденсе, постановке стопы и правильном насыщении крови кислородом больше, чем все лекари этого века вместе взятые. В жизни индейца из племени тарахумара, для которых бег на сотни километров по каменистым тропам каньонов был не спортом, а образом жизни, священным ритуалом, разговором с богами и землёй.

Тело, это маленькое, хрупкое, изнеженное тело семилетнего мальчика, поначалу отчаянно сопротивлялось. Оно не понимало, чего от него хотят, зачем его так безжалостно вырвали из привычного мира дворцовых покоев и тёплых перин. Мышцы, не привыкшие к подобной нагрузке, почти сразу закричали, наливаясь свинцовой тяжестью и горя огнём. Лёгкие, не знавшие правильного, глубокого ритма, разрывались от острой нехватки воздуха, заставляя глотать его судорожными, обжигающими глотками. Сердце колотилось в груди, как перепуганная птица в тесной клетке, готовая вот-вот вырваться на свободу или умереть от ужаса. Но я не обращал на этот детский, предсказуемый бунт никакого внимания. Я был механиком, а тело — капризной и не до конца отлаженной машиной, которую нужно было просто правильно настроить.

Вдох. Глубокий, полный, через нос, растянутый ровно на четыре шага. Равномерное, почти беззвучное заполнение лёгких до самого дна, до последних альвеол.

Выдох. Медленный, контролируемый, через сжатые губы, на следующие четыре шага. Полное, до последней капли, освобождение от отработанного воздуха, от углекислоты, от паники.

Шаг за шагом, вдох за выдохом, я властно вгонял этот хрупкий организм в единственно верный, единственно возможный для долгого марафона ритм. Мозг, холодный и бесстрастный, как бортовой компьютер, отслеживал каждую мелочь, каждый нюанс движения. Постановка стопы — не на пятку, боже упаси, это убьёт колени за пару часов, а на переднюю часть, мягко, пружиня, чтобы амортизировать удар о мёрзлую землю и сберечь суставы. Положение корпуса — лёгкий наклон вперёд, спина идеально прямая, позвоночник вытянут в струну. Плечи расслаблены, опущены, руки согнуты в локтях под прямым углом, их движение — чётко вдоль тела, а не поперёк, они помогают задавать темп, а не мешают, раскачивая корпус.

Через первые полчаса, показавшиеся адом, тело сдалось. Оно смирилось, как смиряется необъезженный конь под рукой опытного наездника. Организм понял, что сопротивление бесполезно, что его новый хозяин не отступит, не пожалеет, не даст поблажки. И тогда начало происходить маленькое чудо, знакомое мне по сотням изнурительных тренировок в других телах и временах. Открылось второе дыхание. Острая боль в мышцах утихла, сменившись ровным, глубоким, приятным теплом. Дыхание выровнялось, стало лёгким, почти неслышным. Сердце перестало биться в панике и вошло в спокойный, мощный, размеренный ритм насоса, качающего по венам обогащённую кислородом кровь. Я перестал бежать, заставляя себя. Я начал плыть, лететь над землёй, отдавшись воле движения, которое стало таким же естественным, как дыхание, как сама жизнь.

Дорога, если это раскисшее месиво можно было назвать дорогой, представляла собой колею, размытую талыми водами и разбитую тысячами копыт и колёс. Холодная, жирная грязь, перемешанная с конским навозом и тающим снегом, хлюпала между пальцами ног, забивалась под ногти, облепляла ступни и лодыжки тяжёлой, ледяной коркой. Босые ноги, не знавшие ничего твёрже ворсистых дворцовых ковров, поначалу кричали от боли. Каждый острый камень, каждая замёрзшая за ночь кочка, каждая колючая ветка, скрытая в грязи, впивались в нежную кожу, оставляя царапины, ссадины, кровоточащие ранки. Но я не чувствовал боли.

Точнее, я её чувствовал — мозг исправно фиксировал каждый болевой сигнал, классифицировал его по интенсивности и локации, но тут же изолировал, блокировал, отодвигал на самую дальнюю периферию сознания, как нечто неважное, как фоновый шум, не имеющий значения. Я помнил, как это делают. Помнил жизнь индийского факира, что годами спал на доске с гвоздями, превратив боль в медитацию. Помнил жизнь солдата Первой мировой, что с простреленной ногой полз к своим три версты по мёрзлой Прибалтийской земле, напевая песню, потому что единственной альтернативой было умереть. Боль была лишь информацией. Не более того.

Тело, теперь уже послушное и полностью подчинённое, само находило верный путь. Глаза сканировали дорогу на сотню шагов вперёд, выбирая, куда поставить ногу в следующий момент — на этот островок подмерзшей травы, на тот плоский, чуть выступающий из грязи камень, обойти эту глубокую, затянутую мутным ледком лужу слева. Ноги исполняли приказ с безошибочной точностью и грацией животного. Я двигался не по прямой, а сложной, ломаной траекторией, танцуя между ямами и кочками, сохраняя при этом темп и ритм.

Мир вокруг проплывал мимо, смазанный скоростью, но чётко фиксируемый сознанием. Редкие, почерневшие от сырости перелески с голыми, унизанными каплями ветвями. Упирающиеся в бескрайние леса поля, ещё покрытые грязным, ноздреватым, как губка, снегом, из-под которого пробивались уродливые чёрные проталины с прошлогодней стернёй. Деревушки — несколько кривых, вросших в землю изб, из щелей которых тянулся жиденький, сизый дымок, пахнущий сырыми дровами и нищетой. Здоровенные псы, с хриплым, злобным лаем выбегавшие из-под ворот, но, подбежав ближе, они осекались, трусливо поджимали хвосты и прятались обратно, инстинктивно чуя в моей бегущей фигурке нечто чужое, неправильное, опасное.

Люди — редкие мужики в рваных армяках, что-то чинившие у своих изб, или бабы, тащившие воду на коромыслах от проруби, — замирали, как вкопанные, провожая меня долгими, недоуменными, испуганными взглядами. Никто не кричал, никто не пытался меня остановить. Они видели не просто бегущего босого мальчика в исподнем. Их первобытное чутьё видело нечто, чего они не могли понять, а то, чего не понимаешь, на Руси испокон веков принято бояться и обходить стороной.

Через несколько часов непрерывного бега я догнал свой собственный слух. Сначала едва различимый, как гудение далёкого шмеля, потом всё более отчётливый, нарастающий гул, который я слышал ещё в Москве, превратился в оглушительный, всепоглощающий грохот. Этот звук вибрировал в земле, отдавался в костях. Я понял, что приближаюсь к первой серьёзной преграде. К реке.

Клязьма. Широкая, полноводная, взбесившаяся от весеннего паводка. Она неслась с востока на запад, перегородив мне путь, как неприступная, вечно движущаяся крепостная стена. Я остановился на высоком, обрывистом берегу, под которым кипела, ревела и скрежетала стихия. Зрелище было одновременно величественным и ужасающим.

Это был не просто ледоход. Это была война. Беспощадная война льда и воды. Огромные, толщиной в аршин, льдины, каждая размером с крестьянский двор, с чудовищной, неотвратимой силой неслись по течению. Они сталкивались друг с другом с сухим, костяным треском, от которого звенело в ушах и сотрясался воздух. Они крошились, ломались, с немыслимым грохотом вздымались на дыбы, образуя целые ледяные торосы, которые тут же рушились под собственным весом, увлекая за собой тонны ледяного крошева.

Чёрная, холодная, тяжёлая, как ртуть, вода бурлила между ними, вскипала белой пеной, закручивалась в хищные, засасывающие воронки, способные в мгновение ока поглотить целое дерево. Воздух был наполнен ледяной пылью и пронизывающим, до костей, ветром, который река гнала перед собой, как авангард своего войска.

Моста не было. Ни моста, ни брода, ни даже намёка на какую-либо переправу. В это время года никто в здравом уме не рискнул бы сунуться на реку. Все лодочники сидели по своим избам, проклиная распутицу и дожидаясь, пока пройдёт большой лёд.

Я стоял на берегу, и разум мой, холодный и бесстрастный, работал с бешеной скоростью, анализируя, просчитывая, ища единственное возможное решение. Вернуться? Это означало не просто поражение, а полный крах, возвращение в золотую клетку. Идти вдоль берега в поисках переправы? Это потеря времени, возможно, целого дня, а то и двух. На такое расстояние погоня меня настигнет непременно. Ждать? Ещё хуже. За эти два дня меня найдут, схватят, вернут в Москву, и весь мой план, весь этот грандиозный, рискованный спектакль пойдёт прахом.

Нет. Только вперёд. Только через реку.

Глазами инженера, привыкшего оценивать прочность мостовых опор и гидродинамику потоков, я смотрел на несущиеся мимо льдины. Они не были сплошной, хаотичной массой. В этом хаосе прослеживалась система. Между гигантскими полями были разрывы, промежутки с открытой бурлящей водой. Разные по размеру, разные по скорости. Какие-то плыли медленно, величественно, как баржи. Другие неслись, вращаясь, как волчки. Третьи сталкивались, налезали друг на друга, создавая временные, крайне неустойчивые заторы, которые существовали считанные секунды.

Это был хаос. Но в любом хаосе есть своя внутренняя логика, свой ритм, своя пульсация. Я помнил жизнь физика, специалиста по гидродинамике нелинейных систем. Помнил, как рассчитывать скорость потока, инерцию движущихся тел, векторы их столкновения. Я смотрел не на отдельные льдины. Я смотрел на всю реку как на единую, сложную систему, пытаясь уловить её дыхание.

Вот. Вот оно. Каждые несколько минут река словно выдыхала, и на короткое мгновение, не более минуты, образовывалась дрожащая, ненадёжная цепочка из относительно стабильных, крупных льдин, идущих почти вплотную друг к другу. Ненадежный, ежесекундно меняющийся мост, перекинутый от одного берега к другому. Он возникал из хаоса, существовал мгновение, а потом снова рассыпался, уносимый потоком, сменяясь новым, совершенно иным узором льда и воды.

Нужно было лишь выбрать правильный момент. И не ошибиться. Цена ошибки была проста и очевидна — ледяная вода, которая убьёт за три минуты, или многотонная льдина, которая раздавит, как скорлупу ореха, не заметив.

Да, благодаря жизни в сырой пещере на склоне Кайласа и практике внутреннего огня, я, быть может, и продержусь в этой ледяной каше на несколько минут дольше обычного человека. Сердце не остановится от шока, кровь не замёрзнет мгновенно. Я смогу бороться, цепляться за жизнь ещё пять, может, даже десять минут. Но какой в этом смысл, если у меня не будет ни единого шанса против неумолимой физики этого потока, против многотонных ледяных полей, скрежещущих и трущихся друг о друга с силой гидравлического пресса?

Никакой внутренний огонь не спасёт от столкновения с глыбой размером с дом. Итог будет один — быстрый и бесславный. Меня просто зажмёт между двумя такими махинами, и от тела Великого князя Ивана свет Васильевича останется лишь мокрое, расплющенное пятно. Кровавая клякса на белом льду, которую тут же смоет бурлящая вода.

Я всё же решился и стянул с себя последнее, что на мне было — длинную льняную рубаху, уже грязную и влажную. Скрутил её в тугой жгут и обмотал вокруг головы, как чалму, чтобы не мешала. Лишний вес, даже такой незначительный, промокшая ткань, стесняющая движения, — всё это могло стать роковым. Тело должно быть абсолютно свободным.

Я глубоко вдохнул, применяя технику туммо, которую познал в жизни тибетского отшельника. Внутренний огонь, который я поддерживал всё это время, разгорелся с новой, неистовой силой. Жар хлынул по венам, разгоняя кровь, готовя мышцы к предельной, взрывной нагрузке. Холодный ветер, казалось, перестал существовать, кожа почти дымилась.

Я ждал. Не двигаясь. Почти не дыша. Глаза следили за танцем ледяных гигантов, мозг просчитывал траектории с точностью баллистического калькулятора. Вот она. Цепочка. Большая, почти неподвижная льдина у самого берега. За ней, в трёх метрах, другая, поменьше, но стабильная. Дальше — затор из мелкого крошева, по которому можно пробежать, не утонув. Потом — самый опасный прыжок, на четыре метра, на широкую, белую, как стол, плиту…

Сейчас.

Разбег. Три коротких, упругих, взрывных шага по мёрзлой земле. Мощнейший толчок обеими ногами.

Полёт. На долю секунды я завис в ледяном воздухе, поджав колени к груди, над чёрной, кипящей, голодной водой. Подо мной с грохотом провернулась льдина, обнажив хищную воронку, затягивающую ледяное крошево.

Приземление. Мягкое, на полусогнутые ноги, точно в центр выбранной глыбы. Ноги чуть скользнули по мокрому, неровному льду, но я удержал равновесие, мгновенно восстановив центр тяжести, напрягши все мышцы кора. Льдина под моими ногами угрожающе качнулась, пошла носом под воду, зачерпнув тонну ледяной воды, которая обдала меня с ног до головы ледяными брызгами, но я уже отталкивался от неё, не давая ей утонуть.

Следующий прыжок. Короче, быстрее, яростнее. Приземление на крошащийся ледяной затор. Ноги вязли, проваливались в ледяную кашу по щиколотку, но я не останавливался, не давал себе увязнуть, перебирая ногами с нечеловеческой скоростью, словно водомерка по поверхности пруда.

Снова толчок. Самый длинный, самый отчаянный прыжок через чёрный провал бурлящей воды, где крутились, как щепки, обломки льда. Я летел, сгруппировавшись в комок, и видел, как стремительно приближается спасительная белая гладь.

Удар. Я приземлился жёстко, всем телом, распластавшись на льду, чтобы распределить вес и погасить инерцию полёта. Ледяная поверхность обожгла кожу, выбила из лёгких остатки воздуха. Льдина, на которую я упал, была огромной и стабильной, почти как сам берег. С неё до спасительной земли оставалось всего несколько метров. Я вскочил, на одном дыхании пробежал по ней и последним, лёгким прыжком вылетел на противоположный берег, в вязкую, чавкающую грязь.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они не дрожали. Тело было мокрым, ледяным, но внутренний жар уже боролся с холодом, высушивая кожу, согревая кровь. Я быстро размотал рубаху, вытерся ею, насколько возможно, и снова надел.

Я не стал отдыхать. Не стал оглядываться на реку, которую только что победил. В этом не было нужды. Я просто побежал дальше, всё той же ровной, неутомимой рысцой, углубляясь в сырой, пахнущий прелью и весной лес, что начинался сразу за рекой. Троицкая лавра была ещё далеко. Очень далеко. И впереди меня ждали другие реки, другие дороги и другие испытания, но ничто уже не сможет меня остановить на пути к поставленным целям.