Я повернулся, оторвав взгляд от толпы, посмотрел на бояр, что толпились за мной и нависали тёмными громадами в шубах и кафтанах. Они ждали, когда я наконец сдвинусь с места, когда закончится это неловкое стояние на крыльце, когда можно будет вернуться к привычным делам. На их лицах читалось нетерпение, едва сдерживаемое раздражение. Им было неудобно стоять здесь, на виду у народа, под этими равнодушными взглядами.

Я медленно кивнул — знак, что готов идти дальше. Небольшое движение головы, едва заметное, но достаточное.

Бояре облегчённо вздохнули, расслабились, и двинулись к Грановитой палате. Шли быстро, торопливо, словно спешили уйти от этого места, от этих молчаливых свидетелей, от этого тяжёлого, давящего молчания. Шли так, будто за ними гнались, будто хотели поскорее оказаться за крепкими стенами, где можно снять маски приличия и заняться настоящими делами.

Я шёл в центре этого полукольца, маленький, незаметный, затерянный среди высоких фигур. Внезапно для всех, я вновь остановился.

Стоя в центре Соборной площади я ещё раз осмотрел толпу москвичей, что заполнила всё пространство от стен Успенского собора до Ивановской колокольни. Сейчас они стояли молча, боясь пропустить даже малую часть прохода государя, боясь моргнуть.

Апрельское солнце нещадно било в глаза, отражалось от золотых куполов ослепительными вспышками, от тающего снега — мокрыми бликами. Ветер трепал одежду. Холод пробирался под ткань, забирался под кожу, но я его почти не чувствовал. Тело работало так, как я настроил его за ночь в часовне — метаболизм замедлен, внутреннее тепло поддерживается, дискомфорт отключен.

Я глубоко вдохнул, набирая полные лёгкие весеннего московского воздуха — с привкусом дыма, конского навоза, талой воды, человеческого пота. Медленно выдохнул, контролируя каждую мышцу диафрагмы. Сосредоточился на голосовых связках, вспоминая жизни певцов, ораторов, проповедников — тех, кто умел заставить свой голос звучать так, чтобы его слышали сотни, тысячи людей без всяких усилителей.

Диафрагма — основа. Дыхание животом, глубокое, полное. Резонаторы — грудной, головной — использовать оба одновременно. Артикуляция чёткая, каждый звук на своём месте. Темп размеренный, паузы выдержанные.

Сорок лет опыта оперного певца из какой-то европейской страны — не помню уже точно, то ли Италия, то ли Австрия — лежали в моей памяти как инструкция, как учебник, открытый на нужной странице. Я помнил ощущение — как воздух проходит через связки, как вибрирует в грудной клетке, как резонирует в черепе, как выходит наружу мощной, насыщенной волной.

Я открыл рот и заговорил.

Голос вырвался из груди не детским писком, не тонким надломленным звуком, а низким, гулким, наполненным такой силой, что первые ряды толпы инстинктивно отшатнулись. Слова полетели над площадью, ударились о стены собора, отразились эхом, понеслись дальше.

— Да отсохнет язык у злословящего на сородственников государя!

Толпа замерла. Замерла мгновенно, словно время остановилось, словно все разом превратились в каменные изваяния. Даже птицы перестали кричать, даже ветер стих. Тишина была такой плотной и густой, что казалось — можно было взять её руками, потрогать, ощутить её вес и текстуру.

Я почувствовал момент. Тот самый критический момент, когда толпа балансирует на грани — либо поверит, либо засмеёт, либо растерзает, либо падёт на колени. Сейчас решалось всё.

Я сделал ещё один глубокий вдох, ещё сильнее, ещё полнее, заполняя лёгкие до самого дна.

— Да будет так, пока не решу иначе!

И в этот момент я вторгся в энергетические потоки.

Я не знал точно, как это работает — не было у меня в прожитых жизнях китайских даосских магов или тибетских тулку, способных творить настоящие чудеса. Но я помнил йогов, факиров, православных подвижников — тех, кто умел управлять теми невидимыми силами, что циркулируют в теле и вокруг него. Помнил, как это ощущается — прана, ци, благодать, жизненная энергия. Называй как хочешь, суть одна.

Я представил поток — невидимый, но ощутимый, как электрический ток, как магнитное поле. Он шёл от меня, от солнечного сплетения, тянулся через пространство, через воздух, искал цель. Вот он! Тучков-Морозов стоял слева от меня, в первом ряду бояр, с надменным лицом наблюдал за мной.

Я направил поток на него. Не зная точно, что делаю, действуя интуитивно, на ощупь, вспоминая обрывки техник из десятков разных жизней. Визуализировал, как энергия врезается в его горло, в гортань, в голосовые связки, блокирует их, пережимает, как рука сжимает трахею.

Тучков-Морозов дёрнулся. Схватился за горло обеими руками, пальцы вцепились в кожу, скребли, рвали ворот кафтана. Рот открылся широко, в немом крике, губы задвигались, пытаясь что-то сказать, но не вышло ни звука. Только хрип, бульканье, сдавленное мычание.

Лицо его налилось кровью, стало красным, потом багровым, потом почти фиолетовым. Глаза вылезли из орбит, белки налились кровью, вены на шее вздулись толстыми верёвками. Он упал на колени, продолжая скрести горло, продолжая дёргаться в судорогах, продолжая пытаться закричать.

Бояре вокруг него шарахнулись в стороны, расступились, образовали полукруг. Кто-то перекрестился широким жестом, кто-то прошептал молитву, кто-то просто смотрел с вытаращенными глазами, не веря увиденному.

Народ на площади ахнул — один общий, протяжный вздох, как волна прокатилась по толпе. Потом — тишина. Ещё более густая, ещё более давящая.

Я стоял неподвижно, держа правую руку поднятой, словно благословляя или проклиная. Лицо моё оставалось спокойным, бесстрастным, как лик святого на иконе. Внутри же я лихорадочно контролировал поток, не давая ему оборваться, не давая ослабнуть. Сердце бешено колотилось — адреналин хлестал по венам, разгонял кровь, но я держал его под контролем, не давал телу сорваться в панику.

Работает. Работает! Я не знал, как именно, но это работало. Закрепив результат я отпустил опекуна, который теперь не сможет говорить, если я не решу исправить то, что натворил.

Повернулся к брату. Юрий сидел на руках у своей няньки — пятилетний мальчик с непонимающим взглядом и широко открытыми глазами, смотрел на меня, на дёргающегося Тучкова, на замершую толпу. Он ничего не понимал из происходящего, но чувствовал — что-то важное, что-то страшное, что-то необратимое свершается прямо на его глазах.

Я подошёл и остановился прямо перед ним, посмотрел в глаза — карие, детские, испуганные.

— Брат мой, — сказал я торжественно, громко, чтобы слышала вся площадь, — в час горя нашего, Господь не оставил сирот в своей милости!

Я перекрестился двумя перстами — медленно, широко, выдерживая каждое движение. Потом перекрестил брата — положил ладонь ему на лоб, провёл крест в воздухе.

Контакт установился мгновенно. Я почувствовал его тело через прикосновение — маленькое, тёплое, живое. Почувствовал биение его сердца, пульсацию крови, движение энергии по меридианам. И почувствовал блок — в ушах, в слуховых нервах. Что-то было не так, что-то мешало звуку доходить до мозга, обрабатываться его правильно.

Я не был врачом в этой жизни. Но я был врачом в десятках других — средневековым лекарем, армейским хирургом, земским фельдшером, современным терапевтом. Я помнил анатомию, физиологию, патологии. Помнил, как устроено ухо — наружное, среднее, внутреннее. Помнил, какие бывают причины глухоты — врождённые, приобретённые, механические, неврологические.

У Юрия была врождённая глухота — нервы повреждены, сигнал не проходит. Но не полностью. Частично. Можно было исправить, если знать как.

Я визуализировал поток энергии, направил его через ладонь в голову брата. Представил, как он течёт по черепу, проникает внутрь, добирается до слуховых нервов, обволакивает их, проникает в ткани. Представил, как повреждённые участки восстанавливаются, как нервные волокна регенерируют, как блокировка снимается.

Я не знал точно, что делаю. Действовал вслепую, на ощупь, на интуиции. Но я чувствовал изменения — почувствовал, как тело брата реагирует, как что-то внутри него сдвигается, меняется, исправляется.

Держал ладонь на его макушке минуту, может две. Толпа молчала, не дышала, смотрела. Бояре стояли, как истуканы, не смея пошевелиться. Тучков продолжал хрипеть на земле, но уже тише, слабее — то ли привыкал, то ли сдавался.

Потом я убрал руку. Посмотрел брату в глаза.

— Слышишь меня?

Юрий моргнул. Лицо его дрогнуло, изменилось — от непонимания к удивлению, от удивления к потрясению. Губы его задвигались беззвучно, потом раскрылись шире.

— Ум-гу, — прошептал он. Голос тихий, неуверенный. — Сл-сл-у-шу… слу-шу…

Нянька, державшая его на руках, ахнула. Руки её задрожали, чуть не выронила мальчика, но удержала. Слёзы потекли по её лицу ручьями, капали на плечи Юрия.

Площадь взорвалась.

Крик был таким громким, что заложило уши. Тысячи голосов слились в один протяжный вопль — восторга, ужаса, благоговения, страха. Люди падали на колени волнами, как колосья под ветром. Крестились, кланялись до земли, простирались ниц на камне, целовали землю.

— Чудо! Чудо Божье!

— Господь с нами! Государь наш помазанник Божий!

— Исцелил глухого! Слава Богу! Слава!

Кто-то рыдал навзрыд, кто-то молился вслух, захлёбываясь словами, кто-то просто стоял и смотрел, не в силах пошевелиться от потрясения. Бояре попадали на колени — не все сразу, но один за другим, неуверенно, боясь не успеть, боясь показаться неблагочестивыми. Даже Шуйские склонились, даже Бельские, даже те, кто ещё полчаса назад смотрел на меня как на игрушку, пешку, пустое место.

Я поднял обе руки вверх, призывая к тишине. Голос мой гремел над площадью, заглушая крики, плач, молитвы.

— Мир! Люд русов! — Именно с одной «С», по другому в это время никто не говорил.

Толпа затихла не сразу, но постепенно — волнами, кругами, от центра к краям. Через минуту на площади стояла тишина — не абсолютная, но достаточная, чтобы слышать каждое слово.

— Ниспослал Господь мне видение когтей дьяволовых, что со всех сторон окружили мир наш!

Я широко развёл руки, обводя весь Кремль, всю Москву, всю землю Рускую.

— За грехи ваши, — я резко повернулся к боярам, ткнул пальцем в их сторону, — Желает Он наказать нас!

Бояре съёжились под моим взглядом, опустили головы, прижали подбородки к груди. Никто не смел возразить, никто не смел поднять глаза.

Я развернулся обратно к толпе, развёл руки ещё шире, обнимая всех.

— Но не могу я отстраниться и оставить свой народ в час горя и беды… Буду Господа нашего молить, за всех нас молить!

Голос мой звучал так, что его слышали даже на краях площади. Я не кричал — просто говорил, используя резонаторы, диафрагму, артикуляцию. Но каждое слово било, как молот по наковальне, впечатывалось в сознание, застревало в памяти.

Я продолжал распалять толпу, нагнетать эмоции, вбивать слова в головы, превращать отдельных людей в единую массу — послушную, испуганную, готовую на всё. Голос мой не слабел, не дрожал, не терял силы. Каждая фраза била точно в цель, каждое движение руки усиливало эффект, каждая пауза давала время прочувствовать, пропустить через себя, впитать в душу.

Москва стенала. Кто-то упал в обморок — женщина, потом ещё одна, потом ребёнок. Мужчины открыто плакали, не стыдясь слёз, не вытирая их. Кто-то бился головой о камень, кто-то рвал на себе одежду, кто-то просто стоял и смотрел на меня, как на икону, как на святого, спустившегося с небес.

И я видел, как меняются лица, как стираются последние следы сомнений, как гаснут искры разума и загораются огни веры — слепой, фанатичной, всепоглощающей. Видел, как они становятся моими — не из страха, не из расчёта, а из любви, из готовности отдать всё, лишь бы я не оставил их, лишь бы остался с ними.

Хватит. Достаточно. Они готовы.

Я выдержал паузу — долгую, драматическую, давящую. Смотрел на них, на эти тысячи лиц, искажённых эмоциями, потерявших человеческие черты, превратившихся в маски горя, экстаза, ужаса. Видел, как они теряют себя, растворяются в толпе, становятся единым организмом — податливым, управляемым, готовым следовать за тем, кто укажет путь.

Достаточно. Пора завершать, пока не зашло слишком далеко, пока кто-нибудь действительно не помер от перевозбуждения.

Я начал раздеваться. Медленно, не торопясь, под взглядами тысяч глаз.

Оставшись босиком, в одном исподнем, я двинулся к краю площади. Толпа расступалась передо мной сама, без приказа, без понукания. Люди падали на колени, когда я проходил мимо, простирались ниц, целовали землю, по которой я шёл. Кто-то тянул руки, пытаясь коснуться, но не смел дотронуться.

Я шёл медленно, размеренно, как идут в крестном ходе. За спиной слышал топот — бояре следовали за мной, не отставая, боясь потерять меня из виду. Я не оборачивался, не проверял — знал, что они пойдут. Они не могли не пойти, не после того, что видели и слышали.

Они боялись толпы — панически, до дрожи в коленях, до холодного пота под роскошными боярскими одеждами. Толпа была настроена против них, и каждый из этих знатных господ и влиятельных церковников прекрасно понимал, что стоит ему остаться один на один с народом, без моей защиты, без моего присутствия — и его разорвут на куски голыми руками. Только я оставался тем единственным, что останавливало эту разъярённую, ослеплённую горем массу от того, чтобы броситься вперёд и растерзать главных виновников всех бед, всех несчастий, всех унижений, которые обрушились на них. Они узнали об этом от меня буквально пару минут назад.

Я раздавал указания на ходу, не останавливаясь, не поворачивая головы.

— Василий Васильевич, — обратился я к Шуйскому, чей голос узнавал среди других по характерному хрипу в горле. — Вернуть Ивана Фёдоровича Овчину. Освободить немедленно. Никого не арестовывать и насильно в постриг не тащить!

Шуйский кашлянул, запнулся на секунду, потом торопливо ответил:

— Будет исполнено, государь.

Продолжая говорить мы вышли за пределы Кремля, через Никольские ворота. Стража у которых застыла в поклоне, не смея поднять головы, пока я не прошёл. Народ за стенами уже знал — слухи бегут быстрее людей, и к моменту, когда я вышел за пределы крепости, там уже толпились сотни, тысячи, десятки тысяч москвичей.

Вся Москва была здесь. И все встали на колени передо мной.

Я продолжал идти не останавливаясь. Ноги несли меня по всё ещё заснеженным улицам Кита-города, по деревянным мосткам посадов Белого города, по лужам талой воды между земляными укреплениями. Холод не чувствовался — тело работало правильно, поддерживало температуру, не давало замёрзнуть. Москвичи стояли на коленях, когда я проходил мимо, крестились, молились, но никто не смел приблизиться, никто не смел загородить путь.

Они словно инстинктивно чувствовали, каким путём я пойду, куда направлюсь — будто некая невидимая связь протянулась между мной и этой огромной массой людей, стоящих на коленях под холодным небом. Ни разу, ни единого раза за всю долгую дорогу от Кремля до самых окраин города мне не пришлось пробираться сквозь плотную толпу, раздвигать людей руками или отдавать приказы расступиться.

За спиной слышал топот множества ног — бояре следовали, не отставая, задыхаясь, спотыкаясь, но идя, потому что не могли не идти. Не после такого.

Нет ребятки, оставайтесь ка вы лучше на Москве, промаринуйтесь, как следует.

— За мной никому не ступать два дня, — развернулся, посмотрел на эту массу людей — на коленях, с опущенными головами, с молитвами на губах. Посмотрел на бояр — они тоже упали на колени, даже Шуйские, даже те, кто ещё утром планировал сделать из меня марионетку.

И сказал последние слова — самые важные:

— Тем, кто слышит меня! Если во время моей молитвы вами будет насильственно умерщвлён человек, то спасти мир русов более ничто не сможет!

Это была страховка. На всякий случай. Народ в это время простой, управляемый, легко возбудимый. Могли и вырезать всех бояр на корню под горячую руку, под впечатлением от «чуда». А бояре мне пока нужны — не все, конечно, но многие. Нельзя оставлять государство без управленческого аппарата в одночасье.

Поняв, что сделал всё, что запланировал, и убедившись, что слова мои дошли до каждого стоящего на берегу Яузы, развернулся обратно. Медленно и размеренно пошёл по тракту — каждый шаг эхом отдавался в наступившей мёртвой тишине.

Начиналась самая сложная, самая опасная часть плана — та, ради которой всё это грандиозное представление было затеяно с самого начала. Всё остальное — и речь на площади, и эта процессия через весь город, и коленопреклонённая толпа — было лишь прелюдией, подготовкой. Настоящее испытание только начиналось, и от его исхода зависело абсолютно всё.