Надежда

Слезы застилают глаза, когда я бросаюсь к кровати. Не помня себя, опускаюсь на колени прямо на холодный больничный пол.

Хватаю его руки — холодные, сухие, с крупными венами и мозолистыми пальцами, которые держали меня над головой, когда я была маленькой.

— Дядь Кость, — шепчу. — Ты слышишь меня?

Он смотрит на меня. Глаза поддернуты пеленой, через которую пробивается радость. И слезы. Настоящие, мужские, скупые слезы текут по впалым щекам, застревая в седой щетине.

Потом переводит взгляд на Давида, который стоит чуть поодаль, прислонившись к стене. Смотрит на него, снова на меня недоуменно.

Я улыбаюсь и киваю сквозь слезы.

— Я верил, — шепчет он.

Голос слабый, прерывистый, будто каждое слово дается через силу.

— Я… чувствовал. Даже находясь здесь.

— Все хорошо, дядь Кость. Все закончилось.

— Надюша, — выдыхает он. — Теперь… все будет хорошо.

Внутри — взрыв. Счастье, тепло, облегчение, но тут же, откуда-то из глубины, поднимается острая, ледяная боль.

Павлик.

Я должна сказать ему. Он спросит. Он должен знать, что его сын…

Поднимаю глаза на Давида. Он смотрит на меня, и я вижу — понимает о чем я думаю.

Медленно, едва заметно качает головой — нет, не сейчас.

Сглатываю и также едва заметно киваю.

— Отдыхай, — говорю, гладя дядю Костю по руке. — Завтра мы придем. Только сперва… сил наберись.

— Ты… вы… только приходите, — шепчет он, и веки его тяжелеют.

Мы сидим рядом еще час.

Я держу его за руку, пока он снова не засыпает. Дыхание становится ровным и глубоким.

Потом выходим в коридор.

— Он справится, — говорит Давид тихо. — Он сильный.

— Я не представляю, как сказать ему про Павлика, — выдыхаю, прижимаясь спиной к холодной стене. Голос дрожит.

Давид подходит ближе, берет меня за плечи.

— Помнишь, как твоя мать… вернее, не мать, обмолвилась? Она сказала: «Я даже не успела про его сына». А потом оборвала.

— Думаешь, она причастна?

— Не хочу давать ложных надежд, — он смотрит в глаза. — Но вдруг Павлик на самом деле жив? Нам надо сначала точно убедиться. А за это время и дядя Костя поправится немного. Такие известия сейчас его просто убьют.

Я смотрю на него. На его разбитую губу, на ссадину на скуле. На глаза, в которых — усталость и надежда.

— Ты прав, — киваю. — Узнаем правду.

Утром мы едем в военкомат.

Здание серое, но аккуратное. Давид добивается приема у начальника — полковника с усталым лицом и тяжелым взглядом.

— К нам приходили двое в форме. Сказали, что Павел Соболев, сын Константина Соболева, погиб, — Давид говорит ровно, без лишних эмоций. — Мы хотим получить подтверждение.

Полковник хмурится, листает какие-то бумаги, лезет в компьютер.

— Не отправляли мы людей по такому адресу, — говорит наконец. — И сообщений о гибели не было. Проверим, но… странно.

— Помогите нам, — прошу я. — Пожалуйста.

Он смотрит на меня и вздыхает:

— Знаете сколько вас таких, кто помощи просит?

Давид хмурится, я же ничего не говорю — просто смотрю на полковника.

— Есть у меня один знакомый в той части. Попробую связаться, но только в виде исключения.

Ждем — минуты тянутся, как часы.

Телефон на столе полковника звонит. Он берет трубку, говорит короткими фразами, кивает. Потом кладет и смотрит на нас.

— Вертолет с группой, где был ваш Павел, был сбит при выполнении задания.

Я чувствую, как пол уходит из-под ног. Замираю, сжимаю Давида за руку и не могу посмотреть на него.

— Их вытащили, — продолжает полковник, — но… девушка, я конечно сделаю запрос в госпиталь, но… сами понимаете — на это время понадобится. Так сразу такие вопросы не решаются, я и так для вас сделал больше чем мог.

— Можете сказать какой госпиталь? — вмешивается Давид. — Мы попробуем узнать что-то сами.

— Без проблем, — кивает полковник и облегченно выдыхает. — Вот, — пишет на бумажке несколько фраз. — Помог бы, да… не могу — нет там знакомых.

Мы вылетаем на улицу. Не помню, как спускаемся по лестнице, как садимся в такси и возвращаемся домой. Только чувствую, как колотится сердце.

Давид начинает обзванивать знакомых — всех, кто мог бы помочь в этом деле, но все отказываются.

— Позвоню Крутову — мы ему такой жирный улов принесли на блюдечке, никак не меньше чем на майорские звезды… Может он сумеет помочь.

Разговор с Крутовым короткий по деловому:

— Не знаю, Гордеев, — отвечает он. — Я попробую, только обещать ничего не могу. А почему вы не можете дождаться официальной информации?

Давид коротко рассказывает про дядю Костю и возможную роль Валерии в этой истории.

Крутов вздыхает:

— Да уж, наворотила тетя… Ладно, Давид, жди — постараюсь, — и кладет трубку.

Следующие минуты я расхаживаю по комнате как на иголках. Давид нахмурившись стоит у окна…

Когда телефон звонит, мы синхронно вздрагиваем.

— Да! — чуть не кричит Давид в трубку.

Вижу, как напряженно пульсирует жилка у него на виске.

— Что? Повтори, — бледнеет он, а я обмираю.

— Спецбортом в Москву? Когда? Вчера?

Крутов что-то отвечает, и я подбегаю пытаюсь услышать — просить снова включить громкую связь поздно.

Лицо Давида разглаживается, он улыбается:

— Я твой должник, капитан! — и кладет трубку.

— Ну? — вцепляюсь пальцами ему в ворот.

— Ранен, — выдыхает. — Живой…

И улыбается — как раньше, до всего этого ужаса — ясно и открыто.

Слезы текут по щекам, и я не вытираю их.

Давид обнимает меня, прижимает к себе.

— Ты слышишь? — шепчет он. — Он жив.

Смотрю ему в глаза — блестящие, счастливые и... немного озорные.

— Это не сон?

— Нет, — он усмехается. — Не сон.

Я бросаюсь ему на шею, обхватываю и целую. В губы — жадно, взахлеб. Он не отстраняется, обнимает в ответ, гладит по спине, прижимает так сильно, что я слышу, как бьется его сердце.

— Надя, — шепчет он, отрываясь от губ. — Надя…

— Что?

— Ты выйдешь за меня замуж… Снова?