Надежда

Три года спустя

Весна в этом году выдалась ранняя. Сад у дома — сплошное бело-розовое облако. Яблони, груши, вишни — все цветет одновременно, и воздух такой густой, сладкий, что кружится голова.

Стою на крыльце, опираясь рукой на перила. Живот уже заметно округлился — во второй раз я чувствую себя спокойнее, увереннее, знаю, чего ждать.

Малыш внутри шевелится, будто тоже радуется солнцу и теплу.

Внизу, у беседки, хлопочут мужчины.

Давид и Павлик заканчивают монтаж крыши.

Доски пахнут смолой и свежеструганным деревом, стружки разлетаются по земле, падают на молодую траву. Давид что-то показывает жестом, Павлик кивает, подает инструмент.

Павлик прихрамывает. Легко, почти незаметно, но я вижу. После того ранения и долгих месяцев реабилитации — он вернулся.

А рядом с беседкой, в тени старой яблони, сидит дядя Костя.

Он поправился. Не до конца, конечно — годы и болезнь дают о себе знать.

Но он здесь — в кресле-качалке, с палкой в руке, и хитрым прищуром глаз. А на коленях у него — маленький Богдан.

Наш сынок. Кареглазый, вихрастый, с ямочками на щеках.

Он серьезно, сосредоточенно перебирает пуговицы на рубашке дяди Кости, что-то лопочет на своем. А дядя Костя слушает, кивает, улыбается.

— Баба Костя, — говорит Богдан. — Бах!

— Баба Костя — не баба, — смеется дядя Костя. — Я дед. Дед Костя.

— Дядька, — упрямится Богдан.

Мы все давно сдались. Для него дядя Костя так и остался «дядькой», и это самое трогательное прозвище.

Смотрю на них — на маленького, на пожилого, на Давида, который спускается с лестницы, на Павлика, который отходит в сторону, чуть волоча ногу — и сердце заходится от счастья.

Тихого, но огромного и полного — как этот весенний день.

— Мам! — Богдан замечает меня, тянет руки. — Ма-ма!

Дядя Костя пытается подняться, но я спускаюсь сама — медленно, осторожно, держась за перила.

— Сиди, сиди, — говорю. — Я сама.

Подхожу, целую сына в макушку. Пахнет от него молоком, солнцем и чем-то детским, невыразимо родным.

— Ты чего деда мучаешь?

— Дядьку, — поправляет дядя Костя.

— Дядьку, — улыбаюсь.

Богдан смеется, показывает пальцем на беседку:

— Папа! Па-па — хоп!

Давид уже спустился, вытирает руки ветошью. Павлик рядом — они о чем-то говорят, потом Павлик хлопает Давида по плечу и идет к нам.

Давид подходит ко мне. Берет за руку, смотрит в глаза.

— Устала? — спрашивает.

— Нет, — качаю головой. — Ты бы видел себя.

Он усмехается. Проводит ладонью по моему животу, по кругу, нежно, будто гладит малыша.

— Привет, — шепчет. — Там кто — мальчик или девочка?

— Не знаю еще, — смеюсь. — Хочу сюрприз.

— Ну да, конечно. Ты всегда любила сюрпризы.

Эти три года были нелегкими.

Следствие длилось очень долго, потом суд. Валерия — приговор, Адам — депортация с запретом на въезд, а фонд — мой, вернее — наш. Полностью и без обременений. Дом этот купили в прошлом году, потихоньку обустраиваем — не торопимся.

Сад сажали сами — Давид, я, Павлик, дядя Костя даже помогал — сидя в кресле, командовал.

Но главное — мы все рядом.

— Надя, — Давид обнимает меня, прижимает к себе, и я чувствую — устал. Но хорошо устал, правильно — сделав хорошее дело.

— Иди, отдохни, — говорю.

— Сначала чай, — он целует меня.

Коротко и легко, но так тепло, что по спине бегут мурашки.

Павлик уже сидит рядом с отцом, что-то рассказывает. Дядя Костя слушает, кивает, гладит внука по голове. Богдан теперь у деда на коленях внимательно разглядывает птиц, которые прыгают по траве.

Давид берет кружку, пьет, смотрит на меня поверх края.

— Люблю тебя, — говорит.

— Знаю, — улыбаюсь.

Солнце поднимается выше, заливая двор золотым светом.

Ветер колышет цветущие ветки, роняя лепестки на траву, на стол и на наши плечи.

Мы все — рядом.

И это — главное, ведь впереди у нас огромная-преогромная и обязательно счастливая жизнь.

КОНЕЦ.