Давид

Она засыпает.

Я сижу на стуле, смотрю на нее и не могу отвести взгляд.

Надя свернулась калачиком на моей узкой кровати, поджала колени к животу и обхватила подушку руками. Свет из окна падает на ее лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами.

Она выглядит такой маленькой. Такой беззащитной.

В груди — тугая пружина. Я сжимаю и разжимаю кулаки.

Меня захлестывает: злость, ярость, бешенство.

Не на нее. На себя. На них. На эту женщину, которая назвалась ее матерью, на всех, кто сделал ей больно.

Она не заслужила этого. Никогда.

А я… я тоже виноват. Ушел. Бросил. Думал, что спасаю ее от себя, от своей болезни и от своего темного будущего. А оказалось… оказалось, что меня просто обвели вокруг пальца.

Не просто обвели — хуже. Использовали как инструмент, чтобы причинить ей еще больше боли.

Трясет. Мелкой, противной дрожью. Я встаю, подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Нужно успокоиться.

Плевать на деньги. Абсолютно. Я никогда не гнался за богатством. Но Надя… она получит свое. Я сделаю все, чтобы этот проклятый фонд перешел к ней.

Отец Нади… странный человек. Умный, дальновидный. Но зачем он скрыл от нее правду? Зачем заставил Валерию — или как там ее — взять имя настоящей матери? Чтобы у девочки была семья? Чтобы она росла в любви? Но любви не вышло. Вышла ложь.

Мертвые не отвечают на вопросы. Зато живые — ответят.

Я возвращаюсь к столу, сажусь, смотрю на разложенные бумаги. Мысли текут медленно, тяжело, как смола.

Отсутствие детей. Мы столько лет пытались, столько лет надеялись, по врачам бегали… и доверяли — как можно не доверять собственной матери?

А потом диагноз, который поставили в ее клинике — редка генетическая болезнь.

Усмехаюсь.

Помню, как был разбит и уничтожен. Жизнь была окончена...

И я не мог обречь Надю на весь ужас ухода и жизни с неизлечимо больным…

Но я же перепроверял!

Хмурюсь, растираю лицо ладонями.

Я же обращался к другому генетику. Прошел обследование.

Я же прошел что чертово обследование! И я помню каждое из слов врача!

Выход один. Нужно съездить к нему.

Узнать правду…

Кулаки сжимаются. Если понадобится — выбить эту правду.

Она просыпается через час. Медленно, сонно трет глаза, садится на кровати.

— Ты не спал? — голос хриплый.

— Нет.

— Зря, — она зевает. — Ты тоже устал.

— Надя, — говорю, не откладывая. — Мне нужно кое-что проверить. Я съезжу, а ты…

— Нет, — обрывает она меня.

— Что значит «нет»?

— Я с тобой, — она смотрит прямо. В глазах — упрямство, которое я так хорошо знаю.

— Не нужно. Это может быть опасно, или…

— Давид, — перебивает. — Я не останусь здесь одна. И не отпущу тебя одного тоже.

Смотрю на нее. На ее сжатые губы, на подбородок, который дрожит. Она боится. Не за себя — за меня.

— Пожалуйста, — добавляет тихо.

Я закрываю глаза. Выдыхаю.

— Хорошо. Одевайся.

Второй генетик принимает в частной клинике на другом конце города. Мы едем на метро, молчим.

На ресепшене никого, только администратор скучает за компьютером.

— Здравствуйте, мне нужно срочно поговорить с доктором Карловым. Вопрос жизни и смерти, не по записи. Немедленно передайте, что пришел Давид Маргелов.

Она смотрит на меня удивлено, но подчиняется — поднимает трубку.

Негромко сообщает о моем визите и почти сразу кладет трубку:

— Проходите, пожалуйста, тринадцатый кабинет. Петр Леонидович вас ждет.

Идем по коридору, и меня слегка потряхивает от адреналина.

— Побудь здесь, — жестко говорю Наде — не хочу чтобы она видела то, что мне может быть придется сделать.

— Будь осторожен, — кивает она неожиданно легко. — Я тебя жду, — акцентирует на слове «жду».

Захожу в кабинет без стука.

— Итак, Давид, вы сказали, вопрос срочный и конфиденциальный.

— Да, — киваю. — Так и есть — один вопрос, который меня тревожит.

Петр Леонидович слегка бледнеет и складывает руки перед собой, переплетая пальцы в замок.

Молчим оба. Он отводит глаза.

Он помнит меня. Очень хорошо помнит.

— Вы ведь помните меня?

Пожимает плечами:

— Болезнь Бомпе тяжело забыть. Это редкость даже в моей специализации, — и угодливо усмехается.

— Нет, — усмехаюсь тоже. — Не поэтому, — и делаю шаг вперед.

Он сжимается в огромном дорогом кресле и смотрит на меня снизу вверх.

— Что… что вы имеете в виду? — начинает заикаться он.

— Я ведь не болен.

— Не понимаю о чем вы, — быстро отвечает.

Слишком быстро.

И тянется к телефону.

Хватаю его руку и стискиваю — он взвизгивает, как поросенок и трясется студенистым телом.

— Кто вам велел солгать мне?

— Я… я…

— Кто? — рявкаю.

Наклоняюсь ближе и говорю тихо, чтобы Надя не услышала:

— Я тебя на куски порву, только попробуй соврать еще раз.

Он словно загипнотизирован — смотрит на меня не отрываясь, а потом вдруг оседает — разом.

— Ирина… — и прячет лицо в ладони.

Мне достаточно.

Выхожу оставив дверь открытой.

Мы с Надеждой выходим на улицу.

Воздух свежий, прохладный и... в нем тысячи ароматов.

Я вдыхаю полной грудью и чувствую, как с плеч падает груз. Огромный, тяжелый, который я тащил все это время.

— Я не болен, — говорю.

— Не болен, — эхом откликается Надя.

Смотрю на небо. Серое, низкое, но мне кажется — оно светлеет.

— Ты не представляешь, как я рада, — говорит она тихо. — Что ты здоров.

Поворачиваюсь к ней. Смотрю в глаза — уставшие, красные, но в них свет.

— Все это, — говорю, и голос срывается. — Все мое счастье только благодаря тебе.

Она замирает.

— Ты — мое спасение, Надя.

Наклоняюсь и целую ее и… Она не отстраняется.