Надежда

Сирена воет, разрезая тишину дома на тысячи осколков.

Сердце ухает в пятки, но руки действуют быстрее, чем голова. Я хватаю конверты — все, что вижу, все, до чего дотягиваюсь. Пачки бумаг, пожелтевшие листы, пластиковые папки. Сую их за пазуху, в карманы куртки, под мышку. Не разбирая, не читая.

— Бежим! — кричу, уже разворачиваясь к двери.

Давид стоит у сейфа. Не двигается. Смотрит на распахнутую дверцу, на пустоту внутри.

— Давид!

— Подожди, — голос спокойный. Слишком спокойный. — Пусть придут.

— Ты с ума сошел?! — я бросаюсь к нему, хватаю за рукав. — Уходим сейчас же!

Он переводит взгляд на меня. Глаза — темные и тяжелые — злость пополам с отчаянием.

— Я хочу поговорить с ней — ствоей матерью. Спросить в глаза…

— Не здесь! — перебиваю. — Не сейчас! Сначала надо понять, что мы нашли. Разобраться с документами. А потом — да. Потом мы решим, как и что говорить.

Он колеблется. Секунду или две.

— Давид, пожалуйста! — кричу шепотом. — Ради меня. Ради нашего ребенка!

Он вздрагивает, смотрит на мой живот. Потом резко кивает.

— Бежим.

Мы вылетаем через черный ход. Давид — первым, я — за ним. Забор, кусты сирени, участки. Я спотыкаюсь, но он подхватывает меня за локоть и не дает упасть.

Бумаги шуршат под курткой, выскальзывают. Я прижимаю их локтем к груди. Сердце колотится, как сумасшедшее.

— Давай быстрее!

Вой сигнализации остается позади. Теперь я слышу только собственное дыхание и удары сердца.

Вот и остановка. Автобус уже стоит, открывает двери. Давид подсаживает меня, заходит следом, проходим в конец салона и садимся. Я сжимаю папки так, что костяшки белеют.

Автобус трогается.

Никто не смотрит в нашу сторону. Никто не бежит следом.

Я выдыхаю.

— Куда мы едем? — спрашиваю.

— Ко мне, — коротко отвечает Давид. — Там спокойно и никто не будет искать...

Жилье Давида — маленькая однушка на первом этаже хрущевки — самое-самое недорогое, что кажется, только может быть.

Стены голые, обои в некоторых местах отклеились. Мебели минимум: кровать, стол, два стула, старый холодильник.

Пусто, холодно. По-спартански, и даже хуже.

Давид пропускает меня вперед. Смотрит на комнату, будто извиняясь.

— Знаю, не дворец, но вот так.

— Ничего, — говорю, хочется что-то добавить, но… что тут скажешь?

— Давай сюда.

Мы садимся на пол друг напротив друга. Я выкладываю документы — пачку за пачкой. Конверты, распечатки, рукописные листы. Некоторые пожелтели, другие — совсем новые.

— С чего начнем? — спрашивает Давид.

— С того, что сверху, — пожимаю плечами.

Я беру первый конверт, вытряхиваю содержимое. Сложенные в несколько раз листы, скрепленные скрепкой.

«Трастовый фонд Владимира Сергеевича Соболева. Учредительные документы».

Читаю вслух, Давид смотрит через плечо. Он ко мне — близко-близко…

Отец создал фонд за год до смерти. Передал под управление матери. Доходы от фонда шли на ее содержание и развитие бизнеса. Но главное условие — конфиденциальность. Ни я, ни Давид не должны были знать о существовании фонда.

— То есть, — бледнею, — папа… не доверял нам?

Я смотрю на него. На его побледневшее лицо, на сжатые губы.

— Не нам, — тихо отвечает. — Мне. Он не доверял мне.

Давид молчит. Проводит рукой по лицу.

— Наверное, был прав, — говорит глухо. — Посмотри, чем все кончилось.

Я хочу возразить, но не могу.

— Идем дальше, — говорю.

Следующий документ — дополнение к трастовому соглашению. Мелкий шрифт, юридические формулировки. Я вчитываюсь, перечитываю, пока смысл не доходит до сознания.

— Боже, — шепчу.

— Что?

— Условие передачи фонда в полное и безраздельное пользование мне и моим детям, — голос срывается. — При условии, что у меня будет ребенок.

Давид замирает.

— То есть, — он сглатывает, — твой отец…

— Хотел убедиться, что брак прочный, — заканчиваю за него. — Что мы — настоящая семья. Что его внук или внучка будут расти в любви и достатке.

Я смотрю на бумаги и чувствую, как слезы подступают.

— Он так меня любил, — шепчу. — Так хотел, чтобы я была счастлива.

— Надя…

— И все это время мама… она пользовалась деньгами фонда. Жила на них. А свои бизнес-проекты… — я перебираю бумаги, нахожу отчеты. — Все убыточные. Все до единого. Она все покрывала за счет доходов с фонда.

Я смотрю на цифры, на графики, на сухие строчки отчетов. И холодной ясностью понимаю: мама не бизнес-леди. Мама — иждивенка. Которая выдавала чужие деньги за свои успехи.

— Как же так? — выдыхаю. — Как же так, мама?

Слезы текут по щекам. Я не вытираю.

Давид пододвигается ближе, берет меня за руку.

— Не плачь, — тихо говорит. — Мы все выясним. Все вернем.

— Все это ради денег? — всхлипываю. — Она уничтожила мою жизнь, старалась не допустить рождения ребенка… только ради денег? Разве это возможно? Разве можно быть настолько жестокой?

— Она просто крала твое будущее.

Сглатываю слезы и стараюсь успокоиться. Видимо, в жизни есть вопросы, на которые я не смогу найти ответов… Деньги? Да я бы отдала их ей сама! Просто, чтобы она была счастлива…

Давид берет следующий документ. Пробегает глазами и замирает.

Лицо его становится серым, будто из него выкачали всю кровь.

— Что? — сердце пропускает удар. — Что там еще?

Разве может быть что-то хуже этого?

Он молчит и просто протягивает мне лист.

Читаю.

«Брачный контракт между Владимиром Сергеевичем Соболевым и Валерией Максимовной Жадницкой».

Строчки плывут перед глазами. Я никогда не слышала о том, что папа с мамой заключали контракт. Да и детям о таких вещах обычно не рассказывают, но фамилия… Мамина девичья фамилия Романовская? Да и имя с отчеством…

— Ничего не понимаю…

— Посмотри на дату заключения, — тихо говорит Давид.

— Бред какой-то — они что, поженились после моего рождения? — усмехаюсь. — Дичь какая-то…

— Там, внизу, прочитай… — Давид опускает глаза.

«В случае разглашения данного факта Ирина Викторовна лишается всех прав на содержание и имущество, переданное ей по брачному контракту».

— Ну и что? — вскидываюсь яростно. — Какого факта-то? Я…

Поднимаюсь выше и… удар.

Обухом по голове.

— Тебе не было годика, когда твоя мама умерла, Надя, — тихо говорит Давид.

Я не верю.

Перечитываю. Еще и еще.

— Она не мать, — шепчу. — Она… чужая.

Давид молчит.

— Моя мать… которая родила меня… где она? Кто она?

— Не знаю, — он качает головой. — Но теперь многое понятно... Ты ей не дочь. Ты — обуза. Препятствие к богатству.

Смотрю на бумагу. На четкие строчки, на подписи, на печати.

Внутри — пустота. Вакуум.

Я не плачу. Глаза сухие. Лицо застывает маской.

— Надя, — Давид трогает меня за плечо. — Пожалуйста. Скажи что-нибудь.

Молчу.

Смотрю в одну точку на стене. На выцветшие обои, на трещину.

Я не знаю, кто я. Не знаю, откуда. Не знаю, кому верить.

— Надя…

Он смотрит на меня долго. В глазах — боль. Такая же, как у меня.

— Прости меня, — шепчет.

И притягивает меня к себе.

Сжимает сильно-сильно, но я ничего не чувствую. Одной рукой обхватывает спину, другой — зарывается в мои волосы. Гладит, перебирает пряди, успокаивает.

И меня прорывает.

Слезы текут ручьем, и я не могу их остановить.

Я рыдаю в его грудь, в его плечо, в его руки. Все, что копилось — ложь, предательство, страх — все выплескивается наружу.

— Тише, — шепчет он. — Тише, Надя. Я здесь. Я никуда не уйду.

Я плачу долго. Пока не заканчиваются слезы. Пока в груди не остается только пустота и странное облегчение.

Давид не отпускает. Гладит и ждет.

— Все, — говорю наконец.

Голос чужой и хриплый.

— Все? — переспрашивает.

Киваю. Отстраняюсь и вытираю лицо.

— Спасибо.

— Не за что, — он усмехается — грустно, одними губами.

Встает, идет к плите. Наливает воду в чайник.

— Сейчас будет чай.

Я смотрю на него. На его спину, на напряженные плечи. На то, как он аккуратно достает чашки, ложки, заварку.

Уютно. Почти как раньше.

Чайник закипает. Давид заваривает чай, ставит чашку передо мной.

— Пей.

Делаю глоток. Чай горячий и очень крепкий.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он. — Поспать.

Я не спорю. Давид помогает подняться, ведет к кровати. Ложусь на край, он подтыкает одеяло.

— Отдохни.

— А ты?

— Я буду здесь.

Он отходит. Садится на стул у стола, скрещивает руки на груди.

Я смотрю на него.

— Давид.

— М-м?

— Ты не уйдешь?

— Нет.

Я закрываю глаза. И тут же открываю.

— Ты обещаешь?

Он молчит. Потом поднимается, подходит, садится на край кровати. Берет мою руку, сжимает.

— Обещаю, — говорит. — А теперь спи.

Я закрываю глаза.

И чувствую, как его пальцы гладят мою ладонь.

Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, кто я. Не знаю, кому верить.

Но сейчас — здесь, в этой голой холодной комнате — я не одна.

И это все, что имеет значение.

* * *

Дорогие читатели!

После библионочи вы сможете приобрести любую понравившуюся мою книгу с МАКСИМАЛЬНОЙ СКИДКОЙ 50 %

Выбрать книгу можно вот здесь —- https:// /shrt/D2oW