Надежда

Давид стелет себе на полу. Я смотрю на него с дивана, кутаясь в клетчатый плед. Хочется сказать: «Возьми подушку», «Тебе будет жестко», но слова застревают в горле. Мы и так слишком много сказали сегодня.

Он ложится на спину, закидывает руки за голову. В темноте я вижу только его силуэт — напряженный и неподвижный.

Закрываю глаза.

Тишина. Только слышен далекий гул машин за окном.

— Не спишь? — шепотом спрашиваю.

— Нет, — отвечает он. — А ты?

— Тоже.

Молчим. В темноте каждый думает о своем. Я прокручиваю в голове сегодняшний вечер. Все смешалось в клубок, который не распутать.

Слышу его дыхание. Неровное, неспокойное. Он тоже не может уснуть.

— Давид…

— М-м?

— Страшно, — шепчу.

Он молчит несколько секунд. Потом говорит:

— Знаю. Но мы справимся.

Уверенно так. Будто и правда верит.

Я закрываю глаза и незаметно уплываю в сон — тяжелый, без сновидений.

Просыпаюсь от запаха кофе с нотками шоколада и карамели. И еще что-то — яйца, помидоры, перец.

Открываю глаза. На кухне горит свет, Давид стоит у плиты. В футболке, в джинсах и босиком.

— Ты чего не разбудил? — сажусь на диванчик, и голос у меня хриплый и сонный.

— Поспать надо было, — не оборачивается. — Шакшука будет через пять минут.

Яйца в томатном соусе, с перцем, с чесноком — моя любимая. Тогда мы жили в маленькой однушке, и он вставал раньше меня, потому что я не могла смотреть на еду без тошноты. А потом полюбила, и он готовил ее каждое воскресенье.

На столе уже стоят две тарелки, вилки, чашки. Кофе в турке бурлит.

— Ты в магазин ходил? — спрашиваю, садясь.

— Да, пока ты спала.

Смотрю на него. Он поворачивается, и я вижу лицо. Бледное, с темными кругами под глазами. Глаза красные, воспаленные. Он не спал всю ночь.

— Давид… — начинаю.

— Ешь, — перебивает. — Остынет.

Он садится напротив. Мы едим молча. Шакшука тает во рту — острая, сочная и насыщенная. Просто идеальная.

Я закрываю глаза на секунду и переношусь в ту жизнь, где мы были просто мужем и женой. Где не было болезней, заговоров и чужих постелей.

— Вкусно, — говорю.

— Я знаю, — он грустно усмехается краем губ.

Потом пьем кофе.

Говорим о погоде, о том, что за окном хмуро, о том, что дядя Костя, наверное, уже проснулся. О пустяках, избегая серьезных тем.

Но воздух между нами густеет. Напряжение нарастает, как перед грозой.

Я чувствую: вся эта ситуация — как нарыв. Еще немного — и прорвет. Гной хлынет наружу. И тогда уже не остановить.

— Поехали, — говорю, допивая кофе.

Давид кивает.

Едем на метро. Час пик уже схлынул, и в вагоне свободно.

Я сжимаю поручень, а Давид стоит рядом, прикрывая меня спиной. Свет люминесцентных ламп режет глаза.

Пробираемся задами по коттеджному поселку — еще осторожнее, чем я одна вчера. Давид идет первым, то и дело оглядываясь. Я стараюсь не отставать.

Вот и родительский дом.

Машин перед домом нет: ни маминого мерседеса, ни какой-то чужой. Окна закрыты опущенными жалюзи.

— Кажется, никого, — шепчу.

— Не торопись, — Давид смотрит на дом, на калитку, на улицу. — Подождем.

Мы сидим за кустами сирени. Двадцать минут. Тридцать. Я считаю удары сердца. Он — не двигается.

Наконец, он поднимается.

— Пошли.

Давид подходит к забору. Хватается за верх, подтягивается — легко, будто ему не тридцать пять, а двадцать. Перекидывает ногу, спрыгивает во двор. Через секунду слышу щелчок — калитка открывается изнутри.

Вхожу.

Сердце колотится. Двор — знакомый до каждой трещинки в асфальте. Куст роз, который сажал папа. Качели, на которых я качалась. Все то же. И чужое одновременно.

— Ключ, — говорю. — Был под камнем у клумбы.

Бегу туда. Отодвигаю камень — пусто.

— Нет, — выдыхаю. — Его нет.

Сердце мгновенно разгоняется еще быстрее.

— Хорошо, — угрожающе рычит и обходит дом.

Аккуратно проверяет все двери и гараж, но все заперто.

Подходит к подвальному окну. Такому маленькому даже для меня. Стекло пыльное, давно не мытое. Давид находит кирпич и разбивает — звон стоит на весь двор.

— Ты что?! — шепчу в ужасе. — Услышат!

— Не услышат, — он не оборачивается. — А услышат — плевать.

Он зачищает осколки и протискивается в окно. Слышу, как он ругается сквозь зубы — царапается. Потом глухой удар — спрыгнул внутри.

Через минуту дверь открывается.

Давид стоит на пороге. На рубашке — багровые пятна. Спина, плечи — в ссадинах.

— Давид! — бросаюсь к нему.

— Ерунда, — он отмахивается. — Потом обработаем. Сначала дело.

Я хочу возразить, но он уже идет внутрь.

Сразу бегу в кабинет отца — сейф стоял здесь: за папиным столом из красного дерева.

Но… теперь пусто.

— Нет, — шепчу. — Нет, нет, нет!

Давид подходит. Хмурится и раздраженно вздыхает.

— Хорошо же, — словно отвечает кому-то еще. — Ищем — он где-то здесь.

Мы начинаем обыскивать комнату. Я — шкафы, ящики, полки. Он — стены, пол, мебель. Я открываю дверцы, перетряхиваю бумаги: ничего важного естественно нет.

Потом также методично осматриваем дом.

— Здесь! — голос Давида.

Я оборачиваюсь. Он стоит у стеллажа с книгами. Толкает его — и стеллаж медленно отъезжает в сторону, открывая нишу.

Отцовский сейф. Папа держал его больше для порядка, чем для сохранности, и никогда не скрывал от меня кода. А я никогда не проявляла любопытства что там — думала, не зачем.

Ввожу код — сейф остается закрытым.

Хмурюсь, пробую другие варианты: даты дней рождения маминого, моего, папиного. Все бесполезно.

— Не открывается, — голос срывается от отчаяния.

Давид молчит, а потом опять тяжело вздыхает. Разворачивается и уходит. Я слышу его шаги в подвал, потом — грохот.

Возвращается. В руках — лом, болгарка и кувалда.

— Давид, что ты…

— Отойди, — приказывает.

Он поднимает кувалду. Бьет. Металл звенит, искры летят.

— Сейчас весь поселок сбежится! — кричу я. — Услышат!

— Пусть попробуют меня остановить, — бурчит он, с придыханием нанося удары.

Удар за ударом. Давид раскраснелся, жилы на шее вздулись, пот катится по лицу. Он бьет с какой-то яростью, будто в этом сейфе — все его страхи, вся боль и злость.

Я зажимаю уши, но звон все равно пробивается.

Еще удар. Еще.

Дверца сейфа поддается, медленно открывается и…

В тот же миг раздается пронзительный, режущий уши вой сигнализации…