Надежда

Давид. Он здесь.

Стоит под фонарным столбом, в темном пальто, руки в карманах. Бледный, взъерошенный, будто не спал несколько ночей. Ветер треплет его волосы — те самые, черные, блестящие, которые я гладила тысячу раз.

Я замираю на полпути. Давид отстраняется от столба и делает несколько шагов вперед.

— Надя.

Голос хриплый, будто простуженный. Мне мгновенно становится холодно.

Застываю, приоткрыв рот. Внутри — пустота и звон.

Он делает еще один шаг. Останавливается и смотрит — не отрываясь.

— Это правда? — спрашивает тихо, почти шепотом. — Ты… беременна?

Слова будто падают мне на сердце — холодные, острые, как булыжники.

— Ты считаешь, я могла соврать о таком? — мой голос звучит жестче, чем я хочу.

Лицо Давида искажается. Не гримаса, нет. Что-то глубже — будто внутри него сжимается пружина. Желваки играют на скулах, глаза становятся темными-темными.

Мне больно смотреть на это. Потому что я помню другие его глаза — смеющиеся, когда мы вместе придумывали имена будущим детям.

Это было будто в другой жизни. В той, где мы были «мы».

— Ты абсолютно уверена? — выдыхает он.

Злость поднимается изнутри.

— Конечно, уверена. Ты думаешь, после всех этих лет попыток я не знаю, как установить беременность? Тесты, врачи, анализы? — голос срывается, но я заставляю себя говорить ровно. — Я не ошиблась.

Давид опускает голову. Смотрит в асфальт. Плечи обвисают.

— Прости, — говорит. — Ты права. Я… — он замолкает, проводит рукой по лицу.

Я смотрю на него и вижу, как сильно он изменился с нашей последней встречи.

Раньше Давид был собранным, уверенным. Его брутальная красота всегда работала как броня — никто не мог пробиться сквозь его спокойствие. Теперь броня потускнела, а местами и треснула. Под глазами — темные круги бессонницы и усталости. Губы сжаты в тонкую линию, а в уголках — горькая складка, которой я никогда не видела.

И он не выглядит счастливым. Совсем.

Я ждала, что он будет летать на крыльях новой любви. Что пепельная блондинка наполнит его жизнь светом, а он станет еще краше, еще моложе.

Так это должно работать в жизни. Верно ведь?

Но он выглядит… потерянным.

И почему-то от этого не легче. Наоборот.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю, чтобы нарушить молчание. — Как узнал, что я здесь?

Давид поднимает голову. Смотрит прямо. В его глазах — усталость и что-то еще, чему я не могу дать имя.

— Это было не сложно, — говорит тихо. — Я знаю о тебе всё. И помню всё.

Сердце пропускает удар.

Он помнит. Конечно, помнит. Двенадцать лет — это не месяц. Он знает, где я работала, где жила, куда ходила. Знал бы, даже если бы я сменила тысячу адресов.

Это не слежка. Это… память. Та, которая остается, когда человек был частью тебя долгое время.

— Зачем ты пришел? — вопрос срывается с губ.

Давид делает еще один шаг ко мне.

Останавливается в метре. Достаточно близко, чтобы я слышала его дыхание. Достаточно далеко, чтобы я могла убежать.

— Надя, — говорит он. Голос низкий, почти неслышный. — Нам с тобой надо серьезно поговорить.

Я молчу.

— Я надеялся, что этого разговора не будет, — продолжает он. — Думал, что мы разойдемся тихо, без сцен, без выяснений. Но теперь…

Он замолкает. Смотрит на мой живот. Потом снова в глаза.

— Но теперь все изменилось.

Ветер бросает в лицо прядь волос. Я не убираю.

— Надя, я должен тебе кое-что сказать…

Он замолкает. А я смотрю на него и чувствую, как внутри тает лед. Тот самый, который я так старательно выращивала последние дни.

— Что? — шепчу.

Давид делает глубокий шумный вдох, будто собирается нырнуть в холодную воду.

— То, что…

Он не договаривает.

Вдалеке хлопает дверь подъезда. Кто-то выходит, кашляет, идет мимо, не глядя.

Мы стоим. Я — с замершим сердцем. Он — с невысказанными словами.

А ветер все дует. Холодный, злой.

И я понимаю: сейчас решится что-то важное. То, что изменит всё.

Снова.