Надежда

— С чего ты взял, что я с тобой буду говорить?

Слова вырываются сами — горячие и колючие, как искры из костра.

Я не узнаю свой внезапно осипший голос.

— С чего ты взял, что я хочу с тобой говорить?

Давид вздрагивает, будто я ударила его.

Меня прорывает — все, что копилось дни, недели — одиночество, страх, унижение, минуты, когда я сжималась в комок на полу — все это рвется наружу.

— Я видеть тебя не хочу! — мой голос срывается на крик. — Ты слышишь? Не хочу!

Он молчит. Смотрит на меня, и каждое мое слово будто режет его по живому. Желваки играют на скулах, лицо бледнеет еще больше. Но он не отводит взгляда.

— Надя… — начинает тихо.

— Замолчи! — я вся дрожу

Но не от холода, а от ярости, которая копилась и тлела во мне слишком долго.

Он замолкает. Сглатывает — кадык судорожно дергается.

Я смотрю на него и вижу, как ему больно. И почему-то от этого не легче. Даже наоборот.

Потому что я все еще помню, как любила его.

— Я понимаю тебя, — хрипит он наконец. — И я полностью с тобой согласен.

— Что? — не верю ушам.

— Ты имеешь право на все: на злость и ненависть. На все, — он делает паузу, тяжело дышит. — Но вопрос сейчас гораздо серьезнее, чем наши отношения. Чем то, как я поступил с тобой.

Я сжимаю кулаки.

— О чем ты?

— О нашем ребенке, — говорит тихо.

— Нет! — перебиваю. — Это НЕ наш ребенок! Ты слышишь? Он — мой. Ты от него отказался, когда завел себе любовницу, когда бросил меня одну…

Слова рвутся, и каждое — как пощечина. Давид сжимает губы, и лицо его искажается, но он молчит: не оправдывается и не перебивает.

— Ты даже не спросил, как я… ты просто ушел. К ней. А я… я была одна. Совсем одна, — голос ломается, но я не плачу.

Я не имею права плакать. Не сейчас.

— Надя, — он делает шаг и останавливается. — Я должен тебе сказать…

— Что? Что еще ты можешь мне сказать?

Давид смотрит прямо. В его глазах — что-то, чего я не видела раньше — страх.

— Болезнь Бомпе, — произносит он.

Я замираю.

Слова чужие и непонятные… от них веет диким холодом и болью.

Во мне что-то… будто лопается — то, самое, что натягивалось все эти дни. Словно я чего-то такого и ждала...

— Что? — переспрашиваю шепотом. — Что это?

— Я неизлечимо болен, Надя, — говорит он. — Мне предстоит пожизненная терапия. Вернее сказать, — усмехается, — будет предстоять, если я сумею заработать на нее.

Город плывет перед глазами.

— Почему… — голос не слушается. — Почему ты не сказал мне?

— Потому что с высокой вероятностью мой ребенок унаследует это проклятие, — он сглатывает, проводит рукой по лицу. — А я знаю, как ты хотела иметь детей. И также знаю, что ты будешь прекрасной, самой лучшей мамой на свете. Но… не для моего ребенка.

Я дрожу. Вся — крупной, противной дрожью. Ничего не соображаю. Только смотрю на него и не узнаю.

— Давай зайдем домой, — говорю.

В квартире дяди Кости тепло.

Давид ведет меня к дивану, усаживает. Укрывает пледом — тем самым, клетчатым, который я помню с детства.

— Посиди, — говорит. — Я сделаю чай.

Я смотрю на него. В голове — звон.

Он двигается по чужой кухне, как у себя дома — находит чашки и заварку. Знает, где что лежит, потому что помнит. Потому что двенадцать лет — это не месяц.

Возвращается, ставит парящую чашку передо мной и отходит.

Я тупо перевожу взгляд с него на чашку, на белесый парок и обхватываю ее плотнее. Приятное тепло разливается по ладоням, течет вверх по рукам. Делаю несмелый глоток, и только потом, запоздало спохватываюсь — я ведь не видела, как он готовит чай…

Сразу же делаю второй глоток.

— Вкусно, — говорю зачем-то.

Давид отходит к окну — свет падает на него со спины, погружая силуэт во тьму. Только глаза горят.

— Я должен умолять тебя о прощении, — говорит. — Потому что был жесток. Но другого выхода я не видел, понимаешь?

Я молчу.

— Я всегда верил в твою любовь. Нисколько не сомневался, что ты будешь со мной до конца. До самого конца. Но я не хотел этого для тебя, понимаешь? Я хотел, чтобы ты жила полной, счастливой жизнью. Растила детей. И…

Голос прерывается. Он отворачивается, делает глубокий вдох. Плечи вздрагивают.

Я смотрю на его спину и чувствую, как внутри что-то плавится. Лед, который я так старательно растила, тает.

— И что теперь? — спрашиваю тихо.

Он оборачивается. Глаза красные, но сухие.

— Теперь я начинаю обследования. Лечение. У меня есть врач. Она очень талантливый специалист…

— Пепельная блондинка? — перебиваю.

Он замирает. Смотрит на меня несколько секунд. Потом медленно кивает.

— Она. Лучший генетик в этой области. Я продал все, что мог. Работаю сутками — продвигаюсь по службе изо всех сил, чтобы оплатить терапию. Она — моя единственная надежда на жизнь.

И добавляет глухо:

— Но с каждой минутой я все чаще думаю, что все напрасно. Просто бег хомячка в колесе…

Я смотрю на него.

На его бледное лицо, на темные круги под глазами, на сжатые губы. На этого потерянного, больного мужчину, которого я любила двенадцать лет.

И внутри — не злорадство, не удовлетворение от возможности возмездия... И не жалость, но странное, ледяное облегчение.

Мы молчим.

А потом Давид неожиданно делает рывок ко мне, опускается на колени и обхватывает мои ноги руками. Прячет лицо.

— Я все равно подвел тебя, — говорит глухо. — Ты беременна. Я не должен был этого допустить.

Я смотрю сверху вниз на его темные волосы, на вздрагивающие плечи. Чувствую тепло его рук.

И вдруг — ясность.

— Вставай, — говорю.

Он поднимает голову. Смотрит непонимающе.

— Я все больше думаю, — говорю, и голос звучит ровно, холодно, — что все не так просто, как кажется. И совсем не так, как есть на самом деле.

Давид застывает.