Надежда

Сижу на скамейке во дворе, сжимаю телефон в замерзших пальцах.

Солнце уже поднялось выше, но не греет — только слепит глаза, заставляя щуриться. Прохожие спешат по своим делам — круг жизнь, не останавливается ни на минуту…

Внутри — пустота и страх.

Павлика нет. Как это вообще возможно? Глупый, детский вопрос, но от этого не менее острый.

Поверить не получается. Разум все понимает, но душа… сердце — протестуют.

Я тру виски, пытаясь унять головную боль.

Мысли скачут: Адам, мама, Давид, дядя Костя, Павлик, малыш... Господи, малыш. Я кладу руку на живот. Ты там как? Чувствуешь, что мама совсем расклеилась?

Рев двигателя, и визг тормозов. Поднимаю голову.

Адам вылезает из авто.

Идет быстро, но не бежит.

— Надя, — говорит он, садясь передо мной на корточки. — Что случилось?

Смотрю на него снизу вверх, кажется, впервые.

И тут же внутри вскипает привычное: не доверяй!

Он опасен, и ничего о нем не знаю, но… Как же я устала! Устала быть одна, устала держать удар, устала делать вид, что все в порядке…

— Павлик, — выдыхаю я, и голос срывается. — Сын дяди Кости. Погиб. Сегодня утром приходили из военкомата.

Адам молчит. Секунду, две, три. Я слышу его дыхание. Потом он медленно накрывает мою ладонь своей теплой и сухой ладонью

— Соболезную, — тихо говорит он.

И все.

Никаких «все будет хорошо», никаких пустых фраз. Просто это слово. И от него почему-то становится легче. Я чувствую, как слезы снова подступают, но сдерживаю их. Не хочу снова раскисать.

— А дядя Костя пришел в себя, — говорю я, глядя в асфальт. — Только что звонила в больницу.

Краем глаза кажется будто Адам замирает. Совсем чуть-чуть, на долю секунды напрягается. Но я это вижу. Или мне кажется?

Наверное, нервы. Хочется отмахнуться.

— И ты не знаешь, как поступить? — понимает он сразу.

— Не знаю, — киваю. — Сказать ему про Пашу или нет? Он только очнулся, сердце слабое... И сразу такой удар…

Адам поворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит серьезно, без тени иронии.

— Ты не должна нести этот груз одна, Надя. Ты беременна. Тебе нужно думать о себе и о малыше. А дядя Костя... он сильнее, чем ты думаешь. И он должен знать правду.

— Не уверена, — качаю головой. — Это его убьет.

— Ситуация сложная, — соглашается он. — Но если бы я был на его месте... я бы хотел знать правду. Как бы больно ни было.

Молчу. Смотрю на свои руки, на его ладонь поверх моей. Почему-то не хочется убирать.

— Поехали, — говорит Адам, вставая. — Я отвезу тебя в больницу.

— Зачем тебе это? — вырывается у меня. — Зачем ты со мной возишься?

Он усмехается уголком губ — впервые за этот разговор.

— Наверное, потому что ты мне небезразлична. Садись в машину.

В машине тепло. Адам снова включил печку, и по салону разливается тот самый древесный запах. За окном проплывают дома, деревья, люди. Обычная жизнь, в которой теперь нет Павлика.

Я сжимаю руки в кулаки, потом разжимаю. Кусаю губу. В голове — каша.

— Что ты решила? — спрашивает Адам, когда мы паркуемся у больницы.

Смотрю на серое здание, на вывеску приемного покоя. Делаю глубокий вдох.

— Не скажу ему, — выдыхаю я. — Не сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Но не сейчас. Он только пришел в себя. Дам ему окрепнуть.

Адам поворачивается ко мне. В его глазах — странное выражение. Уважение? Нежность?

— Я восхищаюсь тобой, Надя, — говорит он тихо. — Ты гораздо сильнее, чем кажешься.

Я не отвечаю. Выхожу из машины и иду к больничным дверям.

Иду по длинному коридору. Пахнет лекарствами и хлоркой. Медсестры снуют туда-сюда, не обращая на меня внимания. Останавливаюсь у нужной двери, смотрю на номер. Сердце колотится.

Открываю.

Дядя Костя лежит на койке. Бледный, осунувшийся, вокруг — приборы, трубки, капельницы. Но глаза открыты. Он смотрит на меня и слабо, едва заметно улыбается.

— Ну, здравствуй, — говорю я, подходя к кровати.

Он пытается что-то сказать, но губы не слушаются. Слишком слаб. Беру его руку в свои. Она теплая, родная, с крупными старческими венами.

— Ты меня напугал, — говорю нарочито сердито, хотя слезы уже подступают и щиплют глаза. — Обещай, что больше так не будешь, слышишь? Я без тебя не справлюсь.

Он смотрит на меня. Долго, очень долго. Взгляд тяжелый, внимательный, будто читает каждую мою мысль. Будто видит все, что я прячу: и про Павлика, и про боль, и про то, что не решаюсь сказать.

А потом медленно, очень медленно один раз опускает веки…