Надежда

Стук тяжелый, настойчивый, не предвещающий ничего хорошего.

Сердце ухает в пятки. Я замираю с полотенцем в руках, прислушиваюсь. Стук повторяется — еще громче и жестче.

Естественно, я никого не жду.

Накидываю халат, подхожу к двери. Смотрю в глазок — на площадке двое мужчин в военной форме. На плечах тускло поблескивают звезды.

Пальцы холодеют.

Выдыхаю и открываю.

— Здравствуйте, — говорит старший, высокий, с колючим строгим взглядом. — Павел Константинович Соболев здесь проживал?

Холодок поднимается в груди.

— Проживал? — тупо переспрашиваю я. — Он и сейчас… только в командировке… А почему проживал?

Перевожу взгляд с одного военного на другого.

Они быстро переглядываются.

Старший откашливается:

— А вы, простите, кем приходитесь?

Мгновенно принимаю решение соврать:

— Сестра, он брат мой.

— Примите наши соболезнования. Ваш брат, Павел Константинович, героически погиб при исполнении воинского долга.

Слова долетают будто сквозь вату. Хватаюсь за дверной косяк.

— Что? — переспрашиваю я. — Как? Он же... он был в командировке, он...

— Подробности позже, — говорит второй, молодой, сочувствующе. — Можно поговорить с отцом?

Сверяется с документами:

— Константином Павловичем.

Качаю головой. Во рту — сухо.

— Он… он… в больнице. Сердце.

Военные переглядываются еще раз.

— Очень жаль, — передает мне какой-то конверт. — Примите наши соболезнования.

И уходят.

А я стою в дверях, в халате, с мокрыми волосами, и не могу пошевелиться.

Тупо смотрю в подъезд, прислушиваюсь к удаляющимся шагам на широкой лестнице…

Возвращаюсь в квартиру.

Паша был старше меня на семь лет. Всегда серьезный, собранный. Был мне как старший брат в детстве, да и в юности тоже — пока не поступил в училище и не связал свою жизнь со службой.

Закрываю дверь, приваливаюсь к ней спиной и сползаю на пол.

В квартире тихо. Только часы тикают на кухне — те самые, с кукушкой, которые дядя Костя привез откуда-то из Германии еще в прошлом веке.

Я хожу по комнатам, как сомнамбула.

Останавливаюсь у фотографий на стене.

Вот Паша — молодой, серьезный, в военной форме. Ему лет двадцать. Вот он с дядей Костей на рыбалке, оба улыбаются. Вот выпускной — молодой десантник в тельняшке…

Дядя Костя был против. Ругался, кричал, что мог бы отмазать и от армии и устроить в нормальный универ, но Павлик уперся: «Я сам решаю».

А в глубине души дядя Костя гордился. Я знаю — видела этот блеск в глазах, когда он говорил с папой про сына-десантника…

Когда я была маленькой, он таскал меня на плечах, учил лазить по деревьям… Даже бывало защищал от дворовых хулиганов.

А теперь его нет. Дико как-то. Не верится.

Я взрослая женщина, а чувствую себя почему-то девочкой позабытой…

Сажусь на диван и смотрю в одну точку.

А как дядя Костя? Дядя Костя в реанимации. Он не знает. Он лежит там, под капельницами, и не знает, что его сына больше нет.

Как он это переживет?

Слезы текут сами. Я даже не всхлипываю — просто сижу и плачу, и слезы капают на халат.

— Не скажу, — шепчу я. — Не скажу ему пока. Нельзя. Он не выдержит.

Возьму этот груз на себя. А что еще делать?

Выхожу на улицу. Ноги сами несут к церкви — той, маленькой, белой, что стоит у метро. Я не особо верующая, но сейчас... сейчас мне нужно куда-то пойти.

Внутри пахнет ладаном и воском. Тихо, пусто, только бабушка у свечного ящика дремлет.

— За упокой, — говорю я. — Павла. Новопреставленного.

Бабушка кивает, записывает. Я ставлю свечи, смотрю на огоньки, и слезы снова текут.

Выхожу на паперть. Солнце светит, но не греет. Холодно. Я обнимаю себя за плечи и бреду к скамейке.

Телефон вибрирует — Адам.

— Да, — говорю я, и голос мой звучит глухо и чуждо.

— Надя? — он сразу чувствует, что что-то не так. — Что случилось?

И тут меня прорывает. Я не могу сказать ни слова — просто хлюпаю в трубку, как ребенок. Стыдно, но сил нет сдерживаться.

— Я сейчас приеду, — говорит Адам коротко, без вопросов и отключается.

Падаю на скамейку у подъезда. Сжимаю телефон и смотрю на прохожих. Они идут, спешат, улыбаются. А у меня внутри — черная дыра.

Звоню в больницу. Долгие гудки, потом женский голос:

— Регистратура.

— Соболев Константин Павлович, реанимация. Можно узнать состояние?

— Минуту.

Секунды тянутся вечность.

— Пациент пришел в себя, — говорит голос. — Переведен в палату.