ТАТЬЯНА

Я кричу в его руку, брыкаясь и извиваясь, чтобы вырваться. Но от него не вырваться.

Очевидно.

На протяжении всей моей борьбы он просто стоит, его пронзительные глаза почти светятся в лунном свете, его мышцы напряжены, пока он удерживает меня между рукой на моем рту и той, что сжимает прядь моих волос.

И затем внезапно он тянет за волосы. Не настолько сильно, чтобы причинить боль коже головы. Но достаточно, чтобы отвлечь мое внимание от попытки бегства. Пока всё мое внимание не сосредотачивается на нем. Я замираю, сердце колотится, когда шок от его внезапного появления начинает утихать.

Он переоделся. Теперь на нем черные джинсы и белая футболка, туго натянутая на его широкой груди. И он босиком. Он держит руку на моем рту еще секунду, его глаза слегка сужаются.

— Я сейчас уберу руку. И я бы очень советовал не кричать.

Я сглатываю, быстро кивая. Его челюсть скрипит секунду, прежде чем его рука соскальзывает с моего рта.

Другая остается очень даже запутанной в моих волосах.

— Я вижу, ты решила сыграть в игру снова, не предупредив меня... —

— Здесь кто-то был!

Я выпаливаю это как одно большое скомканное слово. Мой похититель хмурится, напрягаясь. Блеск в его глазах, когда он упомянул «игру», исчезает, сменяясь чем-то куда более серьезным.

— Что ты сказала?

— Здесь кто-то был. Женщина.

Его глаза сужаются.

— Одна?

Я киваю. — Кажется, да. Она была одета в военное снаряжение, с оружием. И она говорила по телефону с кем-то, прямо здесь.

Я слегка поворачиваюсь, игнорируя то, как рывок его кулака в моих волосах посылает заряд... чего-то, покалывающего в моем нутре. Я указываю на то место, где стояла женщина, прямо там, где я пряталась.

— Прямо там. Она сказала по телефону, что похоже, ты один, но...

Я замолкаю, холодея.

— Говори.

— Затем она ушла, на резиновой лодке, прямо туда. — Я указываю туда, где, должно быть, женщину ждала маленькая лодка. — Я видела, как она направилась к другому берегу...

— Скажи, что она сказала.

Я дрожу, мне так хочется отвести взгляд, но я не могу оторвать от него глаз.

Если она здесь и он не закопал ее, я все сделаю.

Его взгляд становится жестче, но затем смягчается.

— Скажи, что она сказала, Татьяна.

— Я даже не знаю твоего имени

Его бровь, кажется, насмешливо приподнимается, когда я выпаливаю это.

— И какое это имеет отношение к тому, чтобы сказать мне, что сказала эта женщина?

— Никакого, — резко бросаю я. — Просто было бы неплохо знать имя ублюдка, который меня похитил, привез на самолете к черту на кулички, заставил бегать по лесу, как в ненормальной игре, а затем поцеловал без моего разрешения...

Это случается снова. Ни предупреждения, ни извинений, ничего сдержанного. Его губы впиваются в мои, воруя мое дыхание и требуя входа. Его язык ныряет глубоко, захватывая мой и целуя меня нахрен до тех пор, пока мои ноги не начинают трястись, а пальцы ног не скручиваются.

Затем он отстраняется.

Ничего не сказано. Я едва могу дышать, просто стою в оцепенении и пульсирую от жара — мои губы распухли и покалывают.

— Я бы привыкал к этому.

Я моргаю, пытаясь вспомнить слова и то, как их произносить ртом.

— Э... привыкать к чему?

— К тому, что тебя целуют. С твоего разрешения или без. Теперь, что она сказала?

Он переходит прямо от заявления о том, что, видимо, будет целовать меня, когда пожелает, обратно к женщине с пистолетом.

Я сглатываю, выдергивая свое подсознание из ступора, в который он его только что зацеловал. Мои глаза сужаются.

— Ты пытался убить меня? В доме моего отца? — выпаливаю я сдавленным шепотом. — Поэтому ты меня забрал?

Он хмурится.

— Неважно.

Я смотрю на него.

— Э, нет, важно. Если кто-то хочет моей смерти… эй!

Я визжу, когда он хватает меня, поднимает и без церемоний перебрасывает через плечо. Он грозно шагает по берегу, двигаясь обратно к главному дому.

Я колочу его и извиваюсь, но, честно говоря, огонь уже не тот.

Он, блять, затушил его, когда врезался губами в мои.

Внутри он проносит меня через роскошный дом, пока мы не добираемся до библиотеки или кабинета. Я задыхаюсь, когда он стряхивает меня с плеча и плюхает на диван, прежде чем повернуться, чтобы взять что-то с письменного стола.

— Какого хрена! — кричу я, вскакивая на ноги. — Скажи да или гребаное нет, ты был в моем доме, чтобы убить...

Он поворачивается ко мне, и я давлюсь криком, когда мое лицо становится белым.

Он держит блестящий охотничий нож.

Он идет на меня, и я кричу и отшатываюсь, только чтобы споткнуться и растянуться на диване.

— Нет! Пожалуйста!

Я визжу, когда он нависает надо мной и хватает тонкую прядь моих волос. Нож поднимается, и лезвие аккуратно срезает шестидюймовый локон рыжих. Затем он отступает.

Я смотрю на него, быстро моргая.

— Какого хрена!

Моя рука взлетает, чтобы ощупать бок головы и срезанные кончики там, где он отхватил прядь.

Он возвращается к столу, бросая локон волос и нож на него и подбирая что-то еще. Затем поворачивается и направляется обратно ко мне.

На этот раз у него шприц.

— Нет...!

— Дай мне руку.

Мои глаза расширяются, я кручу головой из стороны в сторону, бледнея.

— Нет... пожалуйста...

Он хватает меня за запястье, вытягивая мою руку прямо, пока подносит иглу к венам на внутренней стороне моего предплечья.

— Пожалуйста, не надо...!

— Не двигайся, — рычит он.

Я морщусь, рыдание вырывается из моих губ, когда игла впивается в кожу.

— Я не накачиваю тебя наркотиками. Я просто беру кровь.

Я моргаю, замешательство накрывает меня, когда я смотрю, как он наполняет шприц моей красной кровью. Он аккуратно вытаскивает его, быстро закрывая место укола ватным шариком.

— Подержи.

Я смотрю на него, когда он возвращается к столу и переливает кровь из шприца в пробирку. Затем он берет ее и локон волос и кладет в прозрачный пакет, прежде чем запечатать его и бросить на стол. Он поворачивается, скрещивая руки на груди и опираясь на стол, позволяя голубым глазам пронзать меня.

— Что за больной, извращенный...

— Ты мертва.

Я заикаюсь, хмурясь.

— Прошу прощения?

— Ты сказала, кто-то хочет твоей смерти? — Он пожимает плечами. — Теперь ты мертва.

Я моргаю, и он глубоко вздыхает.

— Я дам тебе выбор, потому что думаю, ты заслуживаешь этого.

Его взгляд останавливается на мне.

— Ты можешь быть живой, с мишенью на спине. Твое имя и связи имеют власть, и люди будут агрессивно искать тебя. Или ты можешь быть мертвой.

Я сглатываю.

— Ты имеешь в виду инсценировать мою смерть.

Он кивает.

— В некотором смысле, да. Но ты никогда не сможешь вернуться к своей жизни.

Я начинаю открывать рот.

— Никогда.

Комната замолкает и замирает.

— Что это значит? — наконец тихо шепчу я.

— Это значит никакого больше Гарварда. Это значит, что ты больше никогда не увидишь свою соседку Лиру.

Откуда, блять, он всё это знает?

— Никакого больше Instagram, TikTok, Facebook, ничего. Это значит, что с этого момента Татьяна Фэрист мертва. Навсегда.

Я проглатываю комок, распухающий в горле.

— И что это значит?

— Это значит, что ты останешься здесь.

Я дрожу.

— Навсегда?

— Я еще не решил.

Мое нутро сжимается.

— Иди за мной.

— Почему, — плюю я.

Он тонко улыбается, поворачиваясь ко мне.

— Потому что нести тебя на плече кажется слегка менее достойным, но я с радостью сделаю это, если ты предпочитаешь.

Мое лицо расцветает жаром, когда он поворачивается и выходит из комнаты.

Я иду за ним.

Когда мы проходим мимо гостиной, я бросаю взгляд в сторону, позволяя глазам остановиться на входной двери.

— Я бы подождал, пока у меня будут туфли и, возможно, что-нибудь поесть, прежде чем пытаться снова.

Его слова застают меня врасплох, дергая мой взгляд к тому, как он снова поднимается по лестнице, даже не глядя туда, куда смотрю я.

— Но пожалуйста, попробуй.

Я скрежещу зубами, внезапно чувствуя голод в желудке. Я смотрю вниз и морщусь, видя ушибленное, окровавленное и побитое состояние моих босых, грязных ног.

Затем я осторожно следую за ним наверх.

Сначала я думаю, мы возвращаемся в ту же комнату, где я была раньше. Но он проходит мимо нее, за угол коридора, к другой двери. Он открывает ее, задерживаясь в дверном проеме, словно приглашая меня войти. Я останавливаюсь, но затем внезапно меня настигает запах еды. Мои глаза впиваются в комнату, и у меня текут слюнки.

Внутри того, что выглядит как еще одна спальня, стоит маленький столик со стулом. А на нем — тарелка с чизбургером, огромная куча картофеля фри и нарезанный авокадо.

О, Господи, да.

Моя слабость. Это моя самая любимая еда, когда я безумно голодна или когда я безумно напряжена.

Я замираю.

Он знал мое имя. Где я учусь и имя моей соседки. Почему у меня гложущее чувство, что моя любимая еда здесь — не простое совпадение.

— Я знаю, что это твое любимое. Я принес ее в твою комнату раньше, пока ты разрушала мои окна.

Мое лицо пылает жаром.

— Садись. Ешь.

Это не приглашение. Скорее команда. Но я и мой болезненно пустой желудок сейчас не в том положении, чтобы швырять это ему в лицо. Я стараюсь не бежать, когда проглатываю свою гордость и стыд, быстрым шагом иду к столу и с нетерпением сажусь перед едой.

— В ванной есть туалетные принадлежности. В холодильнике найдешь готовые блюда...

Моя голова резко поворачивается, я моргаю от шока, увидев маленький холодильник, на который он указывает у дальней стены, а на нем стоит микроволновка.

— И вода из крана в ванной совершенно пригодна для питья.

Я медленно киваю, возвращая взгляд к нему.

— Это моя новая комната?

Он кивает. Я закусываю губу, мои глаза мечутся к окнам вдоль стены и мгновенно понимают со стоном, что они слегка отличаются от прежней комнаты.

— Я аплодирую твоей изобретательности ранее, но могу пообещать, с этими тебе будет гораздо сложнее.

Я краснею, цокаю зубами, прежде чем снова повернуться к нему.

— Я пленница?

Он ничего не говорит.

— Новая комната, — шепчу я. — Ванная, еда и вода, окна, которые не открываются. Дверь, которую, я уверена, запирают снаружи... — Я сглатываю. — Ну? Значит ли это, что я буду здесь пленницей?

Он пожимает плечами. — Ты бы бежала, если бы дверь не запиралась? Если бы окна открывались?

Я сжимаю губы, сужая глаза на его усмешку.

— Тогда, по-видимому, да.

Он поворачивается и идет к двери. И, как я и предсказывала, он вставляет ключ в замок с внешней стороны двери.

— Наслаждайся едой. Я вернусь завтра к полудню.

У меня отвисает челюсть.

— Подожди, что...?

— И меня зовут Кристоф.

Его смертоносные голубые глаза вонзаются в меня, превращая меня в желе, когда мое дыхание шумно втягивается.

— Мое имя. Кристоф.

Дверь закрывается. Замок щелкает.