ТАТЬЯНА

Это словно фейерверк взрывается за моими глазами и глубоко в груди. Словно миллион огненных искр разлетается по каждому дюйму моей кожи, охватывая меня пламенем, пока воздух не высасывается из легких.

Его жесткость все еще здесь — хватка его пальцев на моей шее, щетина на его сильной челюсти. Его мужественный, лесной и кожаный запах. Твердость его тела, прижимающего мою гораздо меньшую фигуру к дереву.

Но что я чувствую больше всего сквозь всё это — это жгучая мягкость этих губ. То, как они прижимаются к моим. То, как они требуют, не задавая вопросов. Как его рот выманивает мой раскрыться. Как его губы раздвигают мои, и его язык вторгается.

И то, что в мои двадцать лет — из-за закрытых школ-пансионов для девочек и из-за того, что я дочь холодного и опасного Питера Фэриста, короля жестокой и старорежимной Братвы Балагула, — для меня это происходит впервые.

Мой первый поцелуй.

Мой самый первый опыт в чем бы то ни было.

В школе-пансионе это было не проблемой. Может быть, надо мной подшучивали; кое-что, о чем некоторые более «искушенные» девушки хихикали за моей спиной. Но в моей голове я знала, что колледж станет местом, где я смогу исследовать. Местом, где можно начать с чистого листа, не как «дочь русского мафиозного босса».

Спойлер: не стал.

Я поступила в Гарвард, и казалось, что весь район Большого Бостона знает, кто я. Или, точнее, кто мой отец, и очень конкретно, на что он способен. У меня было четыре соседки по комнате в первом семестре первого курса. Каждая оставалась максимум на неделю, прежде чем их родители требовали, чтобы они не жили с мафиозной принцессой.

На втором курсе я жила с кореянкой по имени Джи-Ву. Это продлилось почти весь год, потому что, думаю, из-за языкового барьера она думала, что мой отец — глава русской мафиозной семьи — это шутка.

И это были только соседки женского пола. Противоположный пол избегал меня, как чумы.

Не сразу. Сначала находилось парочка смельчаков, которые приглашали меня на кофе или что-то в этом роде. Эти свидания длились до тех пор, пока они не понимали, что семифутовые, здоровенные мужчины в черном с явным оружием под куртками никуда не денутся. Или пока один из тех смелых или глупых ухажеров не пытался даже взять меня за руку, и один из тех угрожающих телохранителей не рычал и не качал головой.

И вот так вы доживаете до двадцати лет, ни разу даже не поцеловавшись.

До сих пор.

До того, как пришел он, украл меня, заткнул мне рот и надел наручники, преследовал меня.

А затем поймал.

Жгучий жар на моих губах становится жарче и сильнее. Пальцы на моем горле раздвигаются, скользя вверх по шее, чтобы обхватить челюсть. Низкий рокочущий рык в его груди вибрирует сквозь мое нутро, заставляя меня трепетать, когда я чувствую, как таю в нем.

Раскрываю губы шире.

Пробую его язык своим.

Я хочу этого. Нуждаюсь в этом. Не бегу.

Мои руки, кажется, двигаются сами по себе, медленно поднимаясь, чтобы коснуться его груди. Но в ту секунду, когда они касаются его рубашки, я вздрагиваю, потому что его руки внезапно хватают мои и заламывают их над моей головой. Я задыхаюсь, когда он прижимает их там одной твердой рукой, рыча в мои губы, прежде чем его другая рука падает обратно, чтобы скользнуть по моей челюсти.

Жар разгорается в моем нутре. Ужасное, бунтарское желание, которое, кажется, становится все ярче и жарче. Мое тело дрожит, мои соски такие твердые под хлопком моей футболки, что я знаю, он тоже чувствует их через ткань. Мои бедра приподнимаются, словно их тренировали так делать. Мой пульс кричит в ушах. И когда он продолжает целовать меня медленно, яростно, требовательно, мое тело начинает трястись до точки кипения, как чайник, слишком долго простоявший на плите.

И прямо перед тем, как всё это взрывается, он отстраняется. Это так быстро и неожиданно, что я стою, как дура, еще две секунды — глаза все еще закрыты, губы все еще приоткрыты — пока не понимаю, что происходит.

Я моргаю, выныривая из кружащегося шторма фантазий и падая обратно в реальность.

Где я только что поцеловала мужчину, который украл меня.

С готовностью.

Мои легкие ноют, и я понимаю, что все еще не дышу. Я делаю вдох, наполняя их воздухом, и дрожу, когда его злобные и жесткие ледяные голубые глаза вонзаются в меня.

— Поймал тебя.

Рычащие слова едва слышны. И я все еще прихожу в себя после поцелуя, когда он внезапно хватает меня и отрывает от земли. Я задыхаюсь от всхлипа, когда он перебрасывает меня через плечо и поворачивается, чтобы крадучись пойти сквозь деревья.

Я хочу закричать, но я все еще в шоке. Я хочу бороться, но я заморожена. Или, точнее, испепелена. Мое лицо пульсирует от жара, когда он несет меня сквозь темные деревья, пока не выходит на каменистый берег. Мои глаза смещаются влево, и сердце падает.

Я бежала без направления, безрассудно, чтобы уйти от него. И всё, чего я добилась, — это пробежать большой дугой. Та «свобода» берега сквозь деревья, которую я видела, была всего лишь той же самой береговой линией озера, на которой стоит дом, всего в двадцати метрах вниз по берегу.

Солнце уже опустилось за противоположный берег, и лес и озеро темнеют, становясь фиолетовыми от ночи. Воздух, кажется, прохладнее, даже несмотря на то, что жар все еще пульсирует под моей кожей.

Безмолвно, мой разум все еще онемел от поцелуя, мы движемся по камням берега обратно к дому. Я знаю, что должна бороться, но я словно полностью истощена и опустошена — из-за утра, поездки, из-за того, что меня заперли в комнате в незнакомом месте.

Из-за погони.

Из-за поимки.

Из-за прекрасного поцелуя, безымянного монстра в маске, который украл мой первый.

Он проносит меня через ту же дверь, через которую я пыталась бежать. Вверх по той же лестнице, с которой я скатилась. По коридору, на котором поскользнулась. И обратно в ту комнату, из которой я сбежала.

На этот раз я знаю, что выберусь не так легко.

Он усаживает меня на край кровати и отступает на фут от меня. Я вся дрожу, мое дыхание тяжелое и частое, щеки раскраснелись. Я поднимаю глаза к его глазам, гадая, что будет дальше.

Сначала он преследовал меня и поцеловал, теперь он прижал меня к кровати, возвышаясь надо мной...

— Спокойной ночи, Татьяна.

Он поворачивается и, не говоря больше ни слова, оставляет меня с отвисшей от шока челюстью, и выходит из комнаты. Дверь за ним твердо захлопывается, и щелчок замка добивает меня.

Что-то очень и очень неправильно.

Со всем этим, да. Но конкретно со мной. Потому что, когда он оставляет меня взаперти за дверью, вместо... любой жестокости, которую только что придумало мое буйное воображение, связанной с насилием, это не обязательно облегчение, которое я чувствую.

Это и не противоположность. Полагаю, есть некоторое утешение в моем собственном здравомыслии в том, что я не разочарована тем, что он не сорвал с меня одежду и не взял то, что хотел, не обращая внимания на мое собственное мнение на этот счет.

Но это где-то посередине.

Серая зона.

Место, где тьма вливается в свет и затемняет ясность добра и зла.

Хорошего и плохого.

Страха и возбуждения. Опасности и желания.

Здравомыслия и безумия.

Менее двенадцати часов назад я четко понимала, на какой стороне всех этих весов нахожусь. Но теперь?

Теперь, после этого поцелуя, я не уверена, что знаю хоть что-то о том, кто я есть.