КРИСТОФ

Я не выхожу из номера отеля ещё сорок восемь часов. Буквально. Я провожу два полных дня, заново знакомясь с каждым, блядь, квадратным дюймом её тела.

Два дня, чтобы узнать Гарриет Кимби.

Девушку с каштановыми волосами, которая теперь работает за барной стойкой и присматривает место, чтобы открыть собственное заведение в шикарном Камдене. Девушку, которая бегает и тренируется в спортзале почти каждый день. Которая занимается джиу-джитсу и кикбоксингом.

Девушку, которую мир немного закалил. Немного менее наивную. Девушку, которая построила свою собственную новую жизнь.

Но несмотря на все изменения, она каким-то образом стала для меня ещё более притягательной.

И несмотря на все изменения, она всё ещё определённо моя. И на этот раз я не позволю ей уйти.

Когда я наконец возвращаюсь в реальный мир, то отправляюсь собрать кое-какие её вещи из квартиры. Гарриет, конечно, хочет пойти со мной. Но я убеждаю её остаться и побаловать себя в отеле.

Она достаточно умна, чтобы понять настоящую причину, по которой я хочу запереть её за дверью номера отеля, с одним из моих людей — о котором она не знает — дежурящим в коридоре.

Михаил.

Но мы оба притворяемся, что это чтобы она могла принять ванну и поспать в своё удовольствие.

В её квартире в подвале Уондсворта я нахожу чемодан, о котором она мне рассказывала, наполовину упакованный с того дня, два дня назад, когда она выбежала из своего жилья. Я продолжаю с того места, где она остановилась, запихивая одежду и туалетные принадлежности.

Я задерживаюсь у её ящика с нижним бельём, усмехаясь. Он полон простых, скучных, совершенно лишённых сексуальности трусиков.

Мне нравится, что последние два года она носила трусики, не предназначенные для того, чтобы их видели. Или снимал кто-то другой.

Конечно, теперь это изменится. И я делаю пометку потратить чертово состояние, чтобы гарантировать, что отныне только шёлк и кружево будут касаться интимных мест её тела.

Я запихиваю несколько пар в чемодан, а затем моя усмешка становится шире, когда я вижу, что спрятано на дне ящика.

Толстый — хотя и не такой толстый, как я — реалистичная игрушечная имитация члена с кнопками контроля вибрации у основания. Рядом с ней — широкий кожаный ошейник с регулируемыми насечками.

Моя челюсть скрежещет, а член набухает. Она использует это в одиночестве, чтобы слегка душить себя, пока трахает себя этой игрушкой.

Я стону, заканчивая упаковывать её вещи, чтобы вернуться к ней и сделать именно это.

А затем внезапно я разворачиваюсь, выхватывая пистолет и наводя его на мужчин, которые только что вошли в квартиру позади меня. Мой пульс стучит, а глаза сужаются до смертоносных, жестоких щёлочек.

— Здравствуй, Кристоф.

Мои зубы скрежещут. Ярость вспыхивает, как лесной пожар, по моему телу.

— Какого чёрта тебе нужно, Мик?

Я не видел его больше шести лет. Ещё до того, как умерлаНикита.

До того, как он позволил ей умереть.

Он постарел отвратительно хорошо. Ему чуть за шестьдесят, но он всё ещё крепко сложён, всё ещё с большей частью волос, хотя теперь серебряных. Седая, коротко подстриженная борода покрывает его челюсть под тёмными, акульими глазами.

Мои сужаются.

Этот человек был самым близким к отцу, что у меня был годами. Он юридически был моим отцом какое-то время, те два года, что был женат на моей матери.

И всё же он был таким же демоном, как и мой биологический отец.

На самом деле он был хуже.

Подготовка на военном уровне, которой нас подвергали в тренировочной академии Мика, была задумана как жестокая. Боевая обусловленность тяжёлая, независимо от того, как и где ты тренируешься. Но с Миком во всём всегда был садистский оттенок.

Он наслаждался, пытаясь сломать нас. Ему нравилось сталкивать детей друг с другом в жестокой борьбе.

Для него дело было не в том, что результаты стоили жестоких методов. Для такого человека, как Михаил, жестокие методы были просто приятны ему.

Я выжил, потому что был полон решимости, что ничто не сломает меня. Я думал о своей матери и своей новорожденной сестрёнке и отключал всё остальное. Я проглатывал то, что должен был. Выдерживал что угодно. Уничтожал всё, что мне приказывали уничтожить.

Но другие — нет. Другие ломались или были сломлены.

Или были убиты.

Как Никита.

Я выдыхаю ненависть, скрежеща зубами и глядя на него через ствол. Мик просто приподнимает бровь. Именно тогда я понимаю, что он не один. Молодой мужчина, которого я не знаю, стоит немного позади него в широкой, боевой стойке.

— О, я думаю, ты прекрасно знаешь, чего я хочу, Кристоф.

Мои губы сжимаются.

— Кто твой, блядь, друг?

— Ах, да. Это мой новый зам, Декер.

— Да? И какую же овдовевшую королеву Братвы ты теперь заставишь его соблазнить для тебя, Мик?

Михаил добродушно улыбается. Декер сверлит меня взглядом.

— Итак, — вздыхает старший мужчина. — Ты нашёл её. Я знал, что найдёшь.

— Все кончено, Мик, — опасно хриплю я. — Кончено. Иди играй в политику с кем-то новым. Она вышла из игры.

Михаил цокает языком, качая головой.

— Боюсь, это невозможно. Она — ключ ко всей...

— Мне. Наплевать. — плюю я.

Его лоб хмурится.

— При всех твоих сильных сторонах, Кристоф, — размышляет он. — Ты всегда дерьмово умел скрывать эмоции.

— А ты всегда был дерьмовым отцом.

Он просто смотрит на меня, не моргая. Не заботясь.

— Позволь мне объяснить это так, чтобы кто-то настолько сломанный, как ты, мог понять, — бормочу я. — Если ты приблизишься к кому-либо из нас снова — я, блядь, убью тебя. И я пройду до краёв земли, чтобы сначала уничтожить всё, что у тебя есть.

Мои глаза сужаются, когда я делаю шаг ближе к нему, наводя пистолет ему на лоб.

— Не проверяй меня на этот раз, Мик.

Я закрываю чемодан на кровати и хватаю ручку, прежде чем повернуться к ним обоим.

— Все кончено, я ухожу.

Я опускаю пистолет, проходя мимо Михаила, а затем мимо его нового второго, и выхожу в коридор.

— Любопытно, не правда ли?

Продолжай идти. Продолжай, блядь, идти.

Но я не слушаю. Я останавливаюсь, холодно оглядываясь на него.

— Что, блядь, любопытно?

Он усмехается.

— Как богатая, избалованная маленькая принцесса Братвы умудряется выучить джиу-джитсу в летнем лагере.

Я напрягаюсь. Его усмешка становится глубже.

— Никогда бы не подумал, что рукопашный бой входит в программу из тенниса и чаепитий в лагере для богатых девочек.

Я холодно смотрю на него, мои ноздри раздуваются.

— Держу пари, она ещё и исключительно меткий стрелок. Верно?

— О чём бы, чёрт возьми, ты...

— Ты знаешь, к чему я клоню, Кристоф, — тихо бормочет он. — Ты подозревал годами. Как тогда, на твоём острове, с ней. Ты знаешь, Кристоф...

Я качаю головой, онемение подкрадывается ко мне.

— Нет. Это невозможно...

— Она была одной из моих лучших учениц.

Слова бьют меня, как нож в живот. Я задыхаюсь, моргая, сдерживая ярость и клубящееся замешательство. Я хочу закричать ему в лицо, чтобы он заткнулся, блядь, и убирался, блядь, из моей головы.

Но он прав.

Это была мысль, которая приходила мне в голову. Кое-что, к чему я прикасался в самых тёмных уголках ночи. Маленькая нить, которая распускалась всё больше с каждой погоней по лесу на острове. И всё больше каждый раз, когда она сражалась со мной так, будто спарринговалась годами.

Каждый раз, когда она брала пистолет и стреляла по мишеням, как грёбаный Док Холидей.

— О пожалуйста, Кристоф. Перестань оскорблять свой собственный интеллект, отрицая это. Ты знаешь. Я знаю, что ты видишь это.

Он жестоко улыбается мне.

— Как по-твоему, где она научилась драться? Стрелять? Как научилась превращать твои эмоции и твою похоть к ней в оружие, которое она могла бы использовать против тебя?

Слова вонзаются в меня, словно нож, не давая вздохнуть.

— Пошёл ты...

— Ты знаешь, что это правда, Кристоф. Летний лагерь? — Он смеётся. — Ты веришь, что она выучила четыре разных вида рукопашного боя в летнем лагере для богатых девочек?

Он усмехается.

— Брось её в тёмную комнату и приставь нож к горлу — и я гарантирую, что она разберёт винтовку и соберёт её обратно меньше чем за две минуты.

Я тяжело сглатываю, но затем мои глаза сужаются.

— Я смотрел ей в глаза, когда она дралась со мной, Мик, — шиплю я. — Когда она с первой попытки чисто попала в центр мишени. Она ничего не скрывала. Она была...

— Она ничего не скрывала, Кристоф, потому что это было скрыто от неё.

Он вздыхает.

— Это была новая идея, позаимствованная у военных, когда ты ещё был в академии. Но я пытался развить её с более поздними учениками. Они называют это острой травматической нейронной обусловленностью...

— Гипноз, — мрачно рычу я. — Ты, блядь, гипнотизировал её.

Я знаю, о чём, чёрт возьми, он говорит. ATNC была экспериментальной и в основном теоретической обусловленностью, разработанной российскими военными в девяностых. Идея заключалась в том, чтобы использовать крайнее насилие и околосмертные переживания, чтобы, блядь, гипнотизировать солдат, заставляя их хоронить свою травму.

Их пытали водой или удерживали под водой, пока их мозг не думал, что они мертвы, как часть обусловленности, чтобы они могли продолжать сражаться, даже не помня о том, что их товарищи были разорваны в клочья прямо рядом с ними днём ранее.

...Или чтобы девушка-подросток могла забыть, что её тренировали быть оружием.

Девушка, которой позже сказали, что она была в летнем лагере. Девушка, которой сказали, что провалы в её памяти — из-за грёбаного несчастного случая на лодке.

Я морщусь, вспышка воспоминания двухлетней давности врывается в моё сознание — когда я лежу с ней в постели, и она рассказывает мне о том случае. О том, как ей сказали, что она упала в воду и её удерживала под водой лодка, качавшаяся у пирса. Как ей до сих пор снятся ночные кошмары, где её придавливает под волнами.

Я хочу кричать. Я хочу разорвать Михаила на части голыми, блядь, руками.

Гарриет никогда не была в летнем лагере. Никогда не было никакого несчастного случая на лодке.

Она была оружием в кошмарной академии Михаила, а затем её, блядь, утопили, чтобы заставить забыть об этом.

Ослепительный, болезненный белый свет вспыхивает в моей голове, отправляя меня в шторм, когда я крепко сжимаю дверной косяк.

— Не только её, — непринуждённо говорит Михаил. — Был целый класс учеников из привилегированных семей — наследников Братвы, дети полевых командиров и тиранов. Цель состояла в том, чтобы обучить их смертоносными убийцами, а затем похоронить это обучение, стерев его из их собственных умов, будто его никогда не было. — Он вздыхает. — Конечно, следующей частью была возможность пробудить это обучение позже. Вот где у меня были трудности...

— Ты, блядь, монстр, Мик, — холодно хриплю я. — Ты тренировал детей быть, блядь, убийцами, а затем пытался спрятать...

— Если ты пытаешься задеть мои чувства, Кристоф, могу обещать тебе, ты зря тратишь время.

Я пристально смотрю на него.

— Знаешь что? Ты прав. — Мои глаза сужаются. — Всё, связанное с тобой и твоим дерьмом, — пустая трата моего грёбаного времени.

Я разворачиваюсь, дрожа, мои мышцы трепещут, когда руки сжимаются в кулаки. Мне нужно добраться до неё. Мне нужно обнять её и сказать, что я буду защищать её и уничтожу всех, кто имел отношение к тому, что случилось с...

— Вы так хорошо смотритесь вместе.

Я напрягаюсь, мои глаза закрываются. Моя челюсть скрежещет, когда я оглядываюсь на него.

— Удачной жизни, кусок дерьма.

Я выхожу за входную дверь квартиры Гарриет.

— Но как жаль.

Я зажмуриваю глаза, застыв с одной ногой за дверью.

Не надо.

Я знаю, что он пытается забраться ко мне в голову. Я знаю, что это одна из его игр, потому что с Михаилом всегда все грёбаная игра разума.

Но затем я всё равно вступаю в разговор.

— Почему жаль, Мик? — Рычу я, поворачиваясь к нему.

Что-то не так.

У него слишком торжествующий вид. Слишком довольный собой. И слишком готовый позволить мне просто уйти от этого разговора.

— Почему жаль? — Повторяю я.

Михаил медленно вдыхает и выдыхает. Его плечо непринуждённо поднимается, когда он пожимает плечами.

— Мюнхен, два с половиной года назад.

Холодное лезвие скользит вверх по моему позвоночнику.

— Тот «мокрый» заказ, который ты сделал за месяц до того, как тебя послали за Татьяной.

— Я ухожу, Мик, — рычу я. — Я не собираюсь больше слушать твоё грёбаное дерь...

— О неужели ты раньше не сопоставил место и время, Кристоф. — Его глаза зловеще сверкают, его губы торжествующе изгибаются.

Мой лоб глубоко хмурится.

— Я убил Вернера Кёльна, федерального министра.

Мой разум возвращается к тому дню — я лежу на крыше Музея современного искусства Брандхорст, мой глаз у прицела дальнобойной точной винтовки Ruger. Перекрестие прицела наведено на чёрный служебный автомобиль, несущийся прямо на меня вниз по Тюркенш трассе.

Вдох, выдох. Зная, что цель — министр, пытающийся провести новые пограничные бюджетные меры, которые ограничили бы черноморскую торговлю через Польшу — сидит прямо за водителем.

Зная, что автомобиль и все окна пуленепробиваемы — за исключением лобового стекла, которое рассчитано только на стрелковое оружие малого калибра.

Оно не остановит патрон такого калибра, с такой мощностью, с таким пробивным наконечником, с такой дистанции.

Я помню, как злился, что меня затянуло обратно в этот мир. Что меня вынудили вернуться в мою роль букаваца.

Но также зная, что я пройду через сам ад, если это наконец позволит предать мою Ник-нак надлежащему упокоению.

Я помню, как снова выдохнул. Нажатие спускового крючка, отдача винтовки врезается в моё плечо. Лобовое стекло автомобиля покрывается паутиной трещин и заливается красным от крови водителя. Пуля спроектирована так, чтобы пройти сквозь него и попасть в Вернера. Но даже если она отклонится, он не переживёт последствия. Автомобиль движется слишком быстро, и с мёртвым водителем, навалившимся на руль, его резко заносит.

Совсем как планировалось.

Если Вернер не умер от пули, он вот-вот умрёт от самого автомобиля.

Служебный автомобиль сворачивает в наклонную стену медианы. Переднее колесо касается первым, катапультируя всю машину в воздух и переворачивая её дважды, прежде чем она с глухим хрустом врезается в украденный самосвал, который я припарковал там сегодня утром.

Ствол винтовки поворачивается. Я центрирую перекрестие прицела на днище автомобиля, досылая зажигательный патрон в патронник.

Есть шанс, что Вернер не был поражён пулей. Есть ещё меньший, хотя и возможный, шанс, что лобовое столкновение с неподвижным грузовиком на скорости девяносто километров в час, не убило его.

Но когда зажигательный патрон пробивает бензобак, и всё это дерьмо взлетает на воздух в ревущем столбе пламени, его судьба решена.

И я на шаг ближе к упокоению Никиты.

— Ты выглядишь таким уверенным в этом.

Я моргаю, холодно глядя на Михаила и медленно кивая.

— Он мёртв, Мик. Это публичная запись. Вернер Кёльн умер в Мюнхене...

— Вернер Кёльн был застрелен в затылок на парковке. Инсценированное ограбление.

Его глаза сужаются, и его сверкающая, акулья улыбка глубоко прорезает его лицо.

— Его убили примерно за три минуты до того, как ты пустил пулю через лобовое стекло автомобиля в лоб Питеру Фэрист у.

Воздух покидает мои лёгкие. Пол шатается под ногами.

Нет.

Мой рот открывается, хотя ни звука не выходит.

— Ты использовал свой старый контакт в Мюнхене для информации по тому заказу, не так ли? Циглер, кажется? — Он улыбается. — Я знаю, что это был Циглер, Кристоф. Мы с Циглером, знаешь ли, хорошие друзья.

Мои лёгкие кажутся нерабочими. Воздух кажется слишком густым.

— Возможно, это поможет.

Я онемевший, рёв в голове почти оглушительный, когда Мик передаёт мне планшет с открытой на нём новостной статьёй двухлетней давности.

Той, что описывает автомобильную аварию в Мюнхене. Прямо у Музея Брандхорст на Тюркенш трассе, где шли строительные работы.

Той, что говорит о том, что водитель потерял управление, и машина перевернулась через медиану в бок самосвала. Где автомобиль затем загорелся и взорвался, убив водителя и его единственного пассажира:

Известного главу русской преступной семьи Балагула.

Иначе известного как Питер Фэрист.

Иначе известного как, блядь, отец Гарриет.

В комнате воцаряется тишина. Мой пульс стучит во впадине шеи. Низкий звук гудит в глубине моей головы, как белый шум. Мой мозг глючит, когда моё лицо застывает.

Конечно, я читал годами ранее о смерти Питера Фэриста в автокатастрофе в Германии. Конечно, я слышал перешёптывания о том, что его авария была инсценирована и была частью переворота с целью захвата его трона.

Я просто никогда не вникал в это слишком глубоко, потому что был слишком занят планированием своего нападения на дом Фэристов. Я был слишком занят игнорированием своих приказов и похищением Гарриет на остров.

Я был слишком занят тем, чтобы провести следующие три с половиной месяца, теряя себя в ней.

Я был слишком занят тем, чтобы влюбляться в девушку, отца которой я только что убил.

Рёв в моей голове становится оглушительным. Он подавляет меня, когда моё горло сжимается, душа меня. Цвет уходит с моего лица, когда я смотрю на Мика измождённой, ужасающей маской, растянутой на моём лице.

— Интересно, насколько ей понравится твоё общество, когда она узнает, что ты убил её дорогого отца.