КРИСТОФ

Что-то не так.

Это шестое чувство настигает меня ещё до того, как я приближаюсь к лодочному сараю. Но когда я приближаюсь, мой пульс внезапно взрывается, как напалм, в моих венах.

Парадная дверь дома, блядь, распахнута настежь.

Я проезжаю мимо лодочного сарая. Я просто врезаюсь на лодке на полной скорости прямо в берег, прежде чем выпрыгнуть на землю. Мой пистолет уже в руке, когда я бегу к дому, плечом вышибая открытую дверь с петель, когда врываюсь внутрь.

— Татьяна!

Я рычу её имя, носясь из комнаты в комнату, но ответа нет. На кухне я нахожу тарелку с остатками того, что выглядит как ужин прошлой ночи, в раковине. Но больше ничего. Нет утренней чашки кофе. Нет миски из-под хлопьев.

Ничего.

В библиотеке я нахожу экземпляр «Алису в Зазеркалье», который Татьяна читала.

Но больше ничего.

Она словно превратилась в призрак и, блядь, исчезла.

На верхнем этаже, в просторной спальне, которую мы делили — впервые для меня, когда-либо — всё ещё ничего. Но когда я иду в гардеробную, моя челюсть сжимается.

Дверь комнаты безопасности приоткрыта.

Запасной пистолет и два магазина, которые я держу внутри, тоже исчезли. Как и около ста тысяч в евро и фунтах.

Как и небольшой рюкзак, часть её одежды и туалетных принадлежностей и весь мой ящик с часами.

Моя челюсть сжимается. Мои глаза зловеще сужаются, когда я разворачиваюсь и бегу обратно на улицу. Мой разум пробегает через тысячу кошмарных сценариев, которые все, кажется, сводятся к тому, что кто-то забрал её у меня. Но нет никаких признаков борьбы в доме. Ничего не пропало, кроме её вещей, пистолета, денег и дорогих часов.

И её.

Низкая, тлеющая мысль распространяется, как чёрные чернила, по моим мыслям. Потому что здесь есть только один реальный вывод, и он пялится прямо на меня. Смеётся. Насмехается надо мной. Насмехается над моей идеей о том, что по какой-то извращенной идее то, что было здесь, могло длиться вечно.

Что она захотела бы остаться.

Что она чувствовала ко мне больше, чем острые ощущения и похоть от тёмных игр и первобытного секса. Как я — к ней.

Что она не просто ждала своего часа, ожидая возможности сбежать.

Моя голова резко поворачивается, глаза сужаются на берегу. Но лодка всё ещё там, и на острове нет другой. Она умеет плавать, но...

Холодная рука сжимает моё сердце, когда я смотрю на чернильно-чёрное озеро.

Не может быть. Она не пыталась уплыть. Это значит...

Она всё ещё здесь. Она всё ещё на острове.

Мои глаза горят, когда я разворачиваюсь, ища, охотясь, крадучись, идя во тьму вокруг дома. Пока внезапно не вижу это.

Сломанная ветка, у линии деревьев возле лодочного сарая.

Я напрягаюсь, и голодная, облегчённая ухмылка расползается по моему лицу.

Эта маленькая дразнилка.

Мы наполовину говорили об этом — о повышении ставок. Чтобы сделать всё более реальным. О том, чтобы я удивил её. И теперь я знаю, что это такое.

Она это всё спланировала. И, чёрт возьми, у неё хорошо получилось. Она сделала все реальным, заставив выглядеть так, будто она убежала от меня или была похищена.

Теперь я сделаю все не менее реальным, когда выслежу её и заставлю стонать в лесную подстилку, похоронив свой член в её киске.

Я отправляюсь через лес, безумно и жадно ухмыляясь, когда беру след. Я следую за сломанными ветками, упавшими листьями, вытоптанным подлеском. Когда следы зигзагом уходят налево, я усмехаюсь.

Я знаю, где она.

Однажды она действительно меня почти подставила с этой чёртовой овражной траншеей. Я знал, что она там — я знаю каждый грёбаный квадратный фут этого острова. Но прошло некоторое время. И я отвлёкся, зная, что моя самая любимая добыча мчится по лесу от меня, но при этом жаждет, чтобы я поймал её и вытрахал покорность.

Я вовремя остановился, едва не перепрыгнув через край траншеи и не сломав себе шею.

Вот где она — либо там, где я найду очередное сменённое направление в её следах, либо, возможно, где она прячется.

Я замедляюсь до крадущегося шага, пробираясь сквозь ветки, приближаясь к маленькому оврагу. Моё сердце колотится. Мои мышцы сжимаются, руки чешутся сорвать с неё одежду или вцепиться в прядь её волос. Отшлёпать её голую задницу до красна, пока она не завизжит о пощаде.

Чтобы обхватить руками эту нежную шею и наблюдать, как её глаза затуманиваются чистым вожделением, когда я вгоняю свой член глубоко и чувствую, как она кончает для меня.

Лунный свет блестит сквозь деревья на лёгком пике бледной кожи. Моя кровь горит, как дизель, когда я приседаю, делаю размеренный вдох и затем прыгаю, как грёбаный тигр, в овраг.

Реальность глючит, сильно. Энергия в моей крови превращается в лёд, и внезапно меня будто сбивает с ног грёбаный поезд.

В траншее прячется не Татьяна.

Там, блядь, тело.

Я видел больше мёртвых тел, чем могу сосчитать. Но чем дольше я смотрю на него, тем более оторванным от реальности я становлюсь. Будто мой мозг не позволяет мне это осознать. Он не позволяет мне просто смахнуть это.

Но это реально.

Медленно, будто меня вытаскивают из бассейна с сырой нефтью, всё возвращается. Я внезапно слышу тупые фоновые звуки озера и леса. Я слышу и чувствую, как мой собственный пульс колотится по венам.

Я осознаю напряжённое выражение своего лица и холодный пот, покрывший спину.

Какого. Чёрта.

Тело синюшное и обескровленное — очевидно по тёмным пятнам на листьях и сосновых иглах, к которым он привалился. А также по военному ножу, воткнутому по рукоятку в его шею, когда я переворачиваю его пинком. Я смотрю на край оврага, затем обратно вниз.

Татьяна не делала этого. По крайней мере, не напрямую. Он упал и приземлился на нож.

Но она привела его сюда.

Это была спланированная самозащита.

Моя голова чувствует себя онемевшей и тяжёлой, когда я смотрю вниз. Рядом с мужчиной лежит разбитый телефон, явно разбитый камнем, после того, как его уронили на окровавленные листья.

Это тоже была она.

Единственный вопрос сейчас — где, чёрт возьми, она.

Снаружи траншеи я снова беру её след. Но он ведёт обратно, примерно в том же направлении, откуда она пришла. Я иду внимательно, каждое моё чувство настроено до предела, пока я крадусь сквозь темноту. Пока не возвращаюсь к дому.

Мои глаза сужаются, когда события проигрываются.

Она была дома. Мужчина вошёл или, возможно, застал её врасплох на улице. Но она побежала и привела его к тому оврагу, где он упал и истёк кровью. Она разбила его телефон, вернулась сюда, а затем...

Куда ты ушла, принцесса...

Открытое пространство между домом, берегом и лодочным сараем истыкано моими собственными следами с более раннего времени. И прошёл целый день. Но кое-что, что я упустил ранее, будучи занятым распахнутой настежь парадной дверью, привлекает моё внимание.

Это розовая резинка для волос, лежащая в траве, ведущая в направлении лодочного сарая.

Ты оставила след...

Я бегу к лодочному сараю, обыскивая внутренности, но ничего не находя. Я иду по периметру здания, пока внезапно не замечаю это.

На белой краске опоры лодочного сарая, на дальней от дома стороне, есть царапина.

Это потёртость от верёвки, которая была здесь привязана.

Здесь была пришвартована лодка. Лодка того мужчины.

Части складываются быстро, заставляя мой пульс взлететь, пока внезапно вся головоломка не выкладывается передо мной.

Но картина ужасна.

Он пришёл. Он умер. Она взяла его лодку. Она уехала.

Ни сообщения. Ни записки. Ничего. Как и раньше, когда я бегал по дому, её нет — она исчезла, как призрак.

Я смотрю на почти неподвижную поверхность озера, когда звонит мой телефон.

Это Яна. И я знаю ещё до того, как ответить, что это не случайность, что правая рука Михаила звонит мне именно в этот момент.

— Где она, чёрт возьми.

Наступает пауза, а затем скрежещущий, ненавистный звук холодного смеха Яны гремит в моём ухе.

— Её нет, Кристоф.

Я вижу красный цвет, хотя уже знаю.

— Скажи мне, куда, блядь, ты забрала...

— Я не говорила, что забрала её, Кристоф, — вздыхает она. — Я сказала, что её нет.

— У меня нет настроения для тебя или твоих грёбаных игр, Яна, — киплю я сквозь стиснутые зубы. — Но поверь, когда я говорю, что я за пределами...

— Теперь, имей в виду, планировалось забрать её, — тонко мурлычет она. — Но этот план изменился, когда она убила моего грёбаного человека.

Я усмехаюсь.

— Радуйся, если хочешь, Кристоф. Её всё равно там нет, не так ли? Видишь, в этом и заключается искусство планирования. Уметь переключать передачи и менять планы в мгновение...

— Не цитируй мне лекции Мика, — рычу я. — Где. ОНА. БЛЯДЬ!?

— Подальше от тебя! — Резко бросает она. — И это — тот план, который имеет значение. Она подальше от тебя, там, где я теперь могу найти её сама.

Я холодно смеюсь.

— Не найдёшь.

— Увидим. Но ты разрушил мой план, так что теперь я разрушаю твой.

Мои брови хмурятся.

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь?

Яна вздыхает скучающим вздохом.

— Избавь нас обоих от головной боли споров и не надо этого.

— Не надо чего.

— Не притворяйся, что ты не хочешь того же, что и я, Кристоф. Короны. Трона. Грёбаной империи Балагула, которая стоит миллиарды. Я шла к этому своим путём...

— Путь Михаила, — плюю я. — Ты, возможно, злая, злопамятная пизда, Яна, но не пытайся сказать мне, что это твой главный план...

Я резко замолкаю. Шестерёнки скрежещут в моей голове, пока внезапно не материализуется ужасная, отвратительная правда.

Яна хихикает.

— Теперь ты видишь это, не так ли, Кристоф.

И я вижу.

То, как она называла это «её Операцией». То, как она продолжала доканывать меня, чтобы я держал информацию между нами и не «беспокоил или не впутывал» Михаила.

Обещание о месте упокоения Никиты пришло от неё.

Приказы отправиться в дом Балагула в тот день пришли от неё. И информация о службе безопасности, охранниках и их огневой мощи, времени реагирования местной полиции...

Всё это пришло от Яны. Не от Михаила; от неё. Она просто продолжала упоминать, что это исходит от Мика, через неё. И внезапно я вижу всё в истинном свете.

Это был переворот. Яна уже была на месте как вторая жена Питера Фэриста и в очереди на то, чтобы стать королевой Братвы, империи стоимостью в миллиард, если бы Татьяны не было на сцене.

И она сделала ход, чтобы обойти Мика. Чтобы убрать его с шахматной доски полностью. А я был, блядь, пешкой, которая помогла ей это сделать.

Она начинает смеяться, пока тишина длится.

— Теперь ты видишь, не так ли. Я близка к тому, чтобы забрать всё, Кристоф. Все камушки. Все карты. Больше никакого Михаила и его дерьма. У меня всё было спланировано, пока ты не решил пойти против правил.

— Я обязательно извинюсь, прежде чем пустить пулю в заднюю стенку твоего грёбаного горла, Яна.

Она холодно смеётся.

— Удачи. Раз этой девчонки нигде нет, считай, я её уже нашла — либо она сгинула как-то иначе. Ты ведь знаешь, почему она сбежала, а?

Моя челюсть сжимается. Яна вздыхает.

— Я показала ей твои карты, Кристоф.

— О чем, блядь, ты говоришь?

— О, не играй передо мной героя, букавац, — насмехается она. — Ты увидел возможность так же, как и я! Мы могли подойти к этому по-разному, но я бы даже сказала, что мой способ был более гуманным. Всё, что я хотела сделать, это убить одну маленькую принцессу-паршивку Братвы и покончить с этим. Но ты? — насмехается она. — Ты решил повеселиться. Ты решил завести себе маленькую игрушку и получить империю таким путём.

Я шатаюсь назад, падая на колени, когда моё сердце начинает трескаться по краям.

О блядь.

Она не просто убежала.

Она убежала от меня.

И на этот раз это не игра.

— Ты пытался разрушить мой план, — плюёт Яна. — Так что я разрушаю твой.

— Не было никакого грёбаного плана! — Реву я в темноту.

— Что ж, мой план принёс мне счастье, Кристоф. А ты его сжёг. Теперь я сжигаю твоё счастье.

Мир кружится. Моя грудь сжимается, когда мои зубы болезненно скрежещут.

— О, и прежде чем ты начнешь угрожать мне тем, что пойдёшь к Михаилу... давай. Я сделала свой ход, Кристоф. Трон Балагула — мой. И довольно скоро я найду эту маленькую сучку, и я...

Я вешаю трубку.

Мой пульс остывает до тёмного, расплавленного, ненавистного стука. Я смотрю на чернильно-чёрную, неподвижную тьму озера.

Только если я, блядь, не найду её первым.