ТАТЬЯНА

Возможно, иногда полезно выходить из своего уединения и возвращаться к людям. Но в ту секунду, когда мы возвращаемся на остров, я готова дать себе ещё три месяца, прежде чем снова взаимодействовать с кем-либо ещё.

Часть этого чувства в том, что я никогда не чувствовала себя свободной там, «в мире». А здесь, признавая тёмную иронию, — да. И да, часть этого в том, что там, снаружи, мне нужно прятаться. Мне нужно быть кем-то, кто не является Татьяной Фэрист, потому что Татьяна Фэрист мертва.

И возможно, она действительно мертва, в некотором смысле.

Я больше не та девушка. Это место изменило меня. Освобождение от жизни, которую я знала как неохотная принцесса Братвы, глядящая в дуло пистолета под названием «брак по договорённости». Он изменил меня.

И это самая большая часть: Кристоф.

Причина, по которой я более чем довольна просто оставаться здесь, — это он. Я могла бы провести... ну?

Я могла бы провести здесь вечность с ним. Просто быть с ним, целовать его, убегать от него. Здесь, на этом острове, наши тёмные стороны соединяются. Я процветаю за счёт острых ощущений от охоты и прилива адреналина от побега вместе со вспышками памяти из моих провалов, которые возвращаются вместе с этим. И он питается этим.

Вместе мы — круг. Своего рода пищевая цепочка из двух звеньев.

Я питаюсь его тьмой.

Он пожирает мою.

Две недели спустя после нашей поездки в Вену я машу рукой с конца пирса, когда Кристоф с рёвом пересекает озеро на лодке. Я видела это в его глазах, хотя он пугающе хорошо это скрывает.

Тот факт, что для мира я мертва и не несу никакой ответственности. Но он — нет. У него есть работа и начальник. У него есть друзья, предположительно. И мальчик, Миша, которого он в шутку называет своим младшим братом.

Когда ты «мертва», эти вещи могут оставаться на периферии, «там, снаружи». Но когда ты жива, наступает момент, когда ты больше не можешь игнорировать жизнь.

Кристоф только что достиг одной из тех неизбежных точек, и теперь должен отправиться в короткую ночную поездку в Германию по рабочим делам. Я говорила себе тысячу раз, что всё будет хорошо. Я закатывала на себя глаза за то, что я такая кислая из-за того, что будет один день за почти четыре месяца ежедневного пребывания с ним, когда его не будет рядом.

Но всё же есть укол чего-то, когда я смотрю, как его лодка скользит по озеру к дальнему берегу. Ощущение надвигающегося хаоса, будто я больше никогда его не увижу.

Я закатываю глаза, вздрагивая и обнимая себя.

«Ну и придурок же ты», — беззлобно думаю я.

Но всё же я смотрю, пока он не скрывается из виду на дальнем берегу, прежде чем развернуться и пойти обратно к дому.

Нашему дому.

Впервые за месяцы я готовлю и ем ужин в одиночестве. И одиночество приносит с собой неожиданные ментальные игры. Я ловлю себя на том, что впервые за месяцы мне действительно хочется посмотреть, как мир воспринял смерть Татьяны Фэрист. Мне хочется узнать, писала ли Лира или кто-то ещё из смутных знакомых по колледжу обо мне или скучает ли по мне.

Но я не буду. В любом случае, я не могу. Я знаю, что слишком рискованно входить в какие-либо мои старые аккаунты или социальные сети отсюда.

Поэтому я просто доедаю ужин и ухожу в библиотеку, чтобы погрузиться в очередное книжное приключение — «Алису в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла. Однако меньше чем через полчаса я откладываю книгу на диван рядом с собой, хмурюсь и недовольно поджимаю губы.

Чёрт возьми, я скучаю по нему.

Я встаю, бесшумно шагая босиком через дом и выходя через кухонную дверь. Погода становится немного холоднее, чем когда я только попала сюда. Но я люблю лёгкую прохладу, которую ночи приобретают в последнее время. На секунду я почти возвращаюсь за толстовкой или чем-нибудь ещё. Но вместо этого я просто обнимаю себя руками, идя к плещущемуся берегу под лунным светом.

Я смотрю на почти неподвижную воду, желая, чтобы она снова стала бурной от приближения его лодки.

О Боже, успокойся.

Я вздыхаю, снова закатывая на себя глаза, и поворачиваюсь, идя вдоль берега. Я поднимаю гладкий камень и пускаю его «блинчиком» по воде, прежде чем продолжить идти, приближаясь к лодочному сараю. Я пинаю комок земли босыми ногами, проходя мимо, как вдруг что-то на периферии привлекает мое внимание.

Я внезапно останавливаюсь, моё сердце подпрыгивает в горле, когда я резко поворачиваю голову, чтобы посмотреть на маленькую лодку, притянутую к берегу, пришвартованную к дальней стороне лодочного сарая в тени.

Ухмылка расползается по моему лицу.

Вот хитрец.

Но затем, помимо восторга, меня охватывает другое чувство.

Похоть.

Есть фантазия, которую мы с Кристофом обсуждали раз или два. Та, что расширяет границы. Та, что бросает вызов даже здравомыслию. И заставляет меня сомневаться, насколько я, чёрт возьми, действительно испорчена, если это то, чего я хочу и действительно желаю.

В этой фантазии погоня — это не просто «побег», как я делала бесчисленное количество раз раньше, убегая в ночь. Это не просто его «охота» за мной, как он делал бесчисленное количество раз раньше. Потому что это просто наша тёмная игра.

Но в фантазии это ощущается настоящим.

Мы никогда не обсуждали логистику. Только некоторые кусочки того, что это повлечёт за собой. Чтобы он удивил меня — по-настоящему удивил, каким-то образом. Например, выпрыгнул на меня, когда я меньше всего этого ожидаю, или что-то в этом роде. Или одна идея, которую мы затронули, заключалась в том, что во время нашей следующей вылазки в реальный мир он схватил бы меня где-нибудь и снова «похитил».

Суть в том, чтобы задействовать тот первобытный, порочный страх с примесью возбуждения, который был в первый раз, когда он взял меня, а затем гнался за мной.

Но всё это было смутным. Всё это было фантазией.

До сих пор.

Мой пульс стучит, когда я смотрю на лодку. Вся его поездка из-за бизнеса была игрой — уехать, только чтобы вернуться и удивить меня. Часть меня дуется, что я только что испортила часть этого сюрприза, будто обнаружила рождественские подарки в шкафу. Но мой пульс всё равно стучит.

Моя кожа всё равно покалывает.

И моё сердце всё равно срывается в горло с удушающим рывком, когда я слышу мягкий хруст ветки позади себя.

Я разворачиваюсь, дрожа и чувствуя, как электрическая дрожь ползёт вниз по моему позвоночнику. И когда я вижу его — дорогой Иисус.

Война чистого желания, смешанного с глубочайшим страхом, взрывается в моей глубине.

Он одет во всё чёрное, угрожающе стоит в тени деревьев, уставившись прямо на меня.

Через грёбаную маску.

Мой пульс гудит под поверхностью, моё дыхание учащается, а сердце ускоряется.

Чёрные ботинки, чёрные штаны, чёрный бронежилет, чёрная, блядь, маска — чёрт, у него даже чёртов нож в руке.

Я вздрагиваю, мои глаза стреляют в сторону, оценивая угол, чтобы понять, смогу ли я добежать до деревьев до того, как он...

— Беги сколько хочешь, маленькая сучка.

Мой мир превращается в лёд. Моя нетерпеливая ухмылка исчезает, когда моё сердце сжимается.

Мужчина, стоящий передо мной во всём чёрном с пистолетом, — не грёбаный Кристоф.

— Я всё равно тебя поймаю. А потом мы хорошенько повеселимся, прежде чем я выпущу из тебя кровь.

Моя инстинктивная реакция — закричать, или заплакать, или просто рухнуть и умолять о пощаде. Но я не делаю этого. Что-то останавливает меня. Голос. Сила внутри, преодолевая запрограммированную эволюцией реакцию «бей или беги».

Это Кристоф. Сила и внезапная решимость, которые я чувствую внутри, — это Кристоф. Это месяцы побегов от него. Месяцы тренировок с ним. Месяцы осознания себя с ним.

И внезапно что-то во мне твердеет. Мои глаза сужаются на мужчину напротив, и я сжимаю зубы.

Я не умру так.

Я поворачиваюсь налево и бросаюсь вперёд, будто собираюсь бежать. Но одним плавным движением, как раз когда он делает попытку броситься за мной, я разворачиваюсь — трюк, который я проделывала с Кристофом в десятках погонь. Я кружусь и прыгаю направо, вместо этого.

Это немного, но внезапно у меня появляется шанс на борьбу.

— Маленькая сучка! — Ревёт мужчина, бросаясь за мной.

Но я едва могу слышать его, когда врываюсь в деревья. Всё, что я слышу, — это треск и хруст веток. Ужасающий, пропитанный адреналином рёв моего пульса. Моё рваное, тяжелое дыхание, когда я несусь сломя голову сквозь деревья.

Он преследует меня. Но он не Кристоф. Он не я, и он не знает этот остров так, как знаю его я. Я резко поворачиваю налево, бросаясь к определённому месту. Это ловушка, которую я пыталась устроить Кристофу раньше, но с ним она всегда проваливалась, потому что он знает это место лучше меня.

Я ставлю на то, что мужчина, преследующий меня, — нет. Фактически, я буквально ставлю на это свою жизнь.

— Беги-беги, маленькая сучка!

Рычащие слова, гремящие сквозь жуткий, тёмный лес, заставляют меня ахнуть; страх сжимает горло.

— Убегай, Татьяна, — зловеще хихикает он. — Я достану тебя. И когда достану, я использую твои хорошенькие слёзы как смазку.

Эта ужасная инстинктивная реакция — плакать или кричать — вонзает свои когти глубоко в меня. Я задыхаюсь от рыдания, бросаясь сквозь тьму. Но я продолжаю идти. Я продолжаю бежать.

Я должна продолжать бежать.

А секундой позже, как только я вижу знакомый пень, я просто прыгаю на инстинктах. По памяти.

Это ловушка.

В один из моментов наших игр охотника-жертвы с Кристофом в этом лесу я нашла небольшой ручей, который прорезает часть острова. Он не большой, но в определённом месте он глубоко прорезает холмистый подъём в деревьях, создавая своего рода внезапную траншею.

Вот через что я прыгаю, слыша ужасающий звук тела, врезающегося в деревья прямо позади меня.

— Выходи поиграть, маленькая пизд...

Я слышу скрежет ног, скользящих в пустоту. Я слышу сдавленный хрип, а затем отвратительно влажный булькающий звук.

И внезапно лес замолкает.

Я прекращаю бежать. Мои уши звенят, мышцы дрожат. Горло — как наждачная бумага, когда я останавливаюсь, поворачиваясь, чтобы впиться взглядом в темноту.

Мой пульс стучит молотом в груди.

Медленно я возвращаюсь туда, откуда прибежала, обратно к внезапной траншее. Слегка и внезапно сдавленный булькающий звук заставляет моё сердце подпрыгнуть к горлу. Но затем он затихает. Моё лицо пепельного цвета, когда я подхожу к краю и заглядываю внутрь.

О блядь.

Он мёртв. Или скоро будет. Мужчина в маске, который только что гнался за мной с ножом, поскользнулся на краю траншеи и приземлился, скрючившись, у дальней стороны, с тем самым ножом, воткнутым в горло по рукоятку.

Мои глаза вылезают из орбит, цвет уходит с лица.

Крови много. Очень много крови. Вспышка чего-то поражает меня, но я отряхиваюсь, концентрируясь и приказывая себе дышать.

Всё кончено. Я в безопасности.

Я в безопасности.

Я сглатываю, стоя с полным намерением бежать обратно в дом и запереться в одной из спален, пока Кристоф не вернётся.

Как вдруг тишина леса разрушается.

Звуком рингтона.

Мой взгляд падает в траншею. Рядом с теперь явно мёртвым нападавшим в сосновых иглах лежит мобильный телефон. Голубоватое свечение экрана отбрасывает жуткие тени на лицо мёртвого мужчины, пока рингтон гремит в ночи.

Медленно я поворачиваюсь и спускаюсь в овраг.

Мои руки трясутся от адреналина и страха, когда я тянусь к звонящему телефону. Я даже не знаю, какого чёрта я делаю или каков мой план. Но у меня нет времени слишком долго размышлять об этом, прежде чем я нажимаю кнопку ответа и подношу телефон к уху.

— Завершено?

Ощущение, будто нож вонзился мне в живот и проворачивается, впивается в меня. Холодная дрожь ползёт вверх по моей спине, делая моё лицо бледным, когда тошнота клокочет в моём желудке.

Голос на другом конце — Яны, моей мачехи.

— Алло? — резко бросает она. — Я сказала, завершено?

Даже не думая, я бурчу так низко, как только могу. Яна слышно выдыхает.

— Хорошо, — бормочет она с почти восторгом в голосе. — Хорошо. Кристоф в Берлине, но я разберусь с ним сама. Он научится быть послушным.

Моё сердце стучит в груди, пульсируя, как масло, по венам.

— К чёрту его попытку забрать ее себе. Держать её там, соблазнять её, я уверена, чтобы прибрать к своим рукам то, что принадлежит мне.

Холод проникает в меня. Ужасное, скручивающее ощущение рычит в моём животе.

— В любом случае, — Яна говорит пренебрежительно. — Спасибо за твою работу, Ансель. Оставь её тело там, где он его увидит, хорошо?

Я сглатываю.

— Ансель.

Я снова издаю бурчащий звук. Но даже я знаю, что этот провалился. Мне слишком холодно. У меня слишком кружится голова. Я чувствую себя так, будто я вне своего тела, наблюдая, как разыгрывается вся эта ужасная сцена.

Телефон замолкает, пока тикают секунды.

— Кто это, блядь?

Я сглатываю.

Внезапно Яна начинает хихикать.

— Ну-ну-ну... это ты, Татьяна, не так ли?

Я не могу ответить. Я не могу дышать. Холодный, глубочайший страх и ужас проникают в каждую мою часть, прибивая меня к земле под ногами.

— Я впечатлена, — мурлычет Яна. — Ансель мёртв?

Глотать — как песок. Но я глотаю, прочищая горло.

— Да, — хриплю я.

— Хм. Любопытно. Что ж, моя дорогая, теперь тебе предстоит сделать выбор.

Я моргаю, когда Яна вздыхает.

— Встреться со мной, и я организую документы для тебя на подпись.

— Документы для чего, — хриплю я.

— Грёбаной империи, тупая ты сука.

Мои глаза сужаются. Медленно моё тело начинает оттаивать. Потому что внезапно я действительно осознаю, с кем говорю.

Женщина, которая убила моего отца. Или та, которая приказала убить его. Женщина, которая втерлась в жизнь моего отца, пока он горевал по моей матери, и соблазнила свой путь в его постель и в нашу жизнь. Всё для того, чтобы разрушить всё изнутри и забрать империю себе.

Мы с отцом едва ли были близки. Но он всё равно был моим отцом.

Холодная ярость проникает в меня, мои губы кривятся.

— Этому не бывать, — шиплю я.

Яна вздыхает.

— Ну, да, бывать. Или я буду охотиться за тобой, как за собакой, до грёбаных краёв земли. Ты не можешь бежать от меня, маленькая девочка, — смеётся она. — Ты думаешь, он там, чтобы спасти тебя, не так ли? Ты думаешь, это Кристоф Зима?

Мои губы кривятся.

— Ты не знаешь, что он...

— Я знаю, что он — не твой спаситель, — холодно смеётся она. — Это было не спасение тебя! Это был его собственный ход за троном!

Мой пульс затихает. Мои глаза затуманиваются по краям, когда я медленно качаю головой.

— Это не...

— О Боже, ты такая глупая девочка, — Яна смеётся хрупким, безрадостным смехом. — Так многого ты не знаешь.

Моё тело дрожит. Мои ноги трясутся, когда онемение начинает проникать в меня.

— Я сделаю все простым, Татьяна. Встреться со мной сейчас, или я уничтожу тебя.

— Иди к чёрту...

— Кристоф был пряником, ты глупая маленькая девочка, — насмехается она и снова смеётся. — Я имею в виду, из всех обученных убийц в нашем распоряжении мы просто так посылаем того, у кого суровая красота? Эти глаза, ямочки, татуировки? Мы посылаем киллера, от которого подкашиваются колени? Того, кто трахается, как бог?

Моё сердце начинает разваливаться на части. Мои ноги начинают неметь, когда мой желудок падает.

— Обученный оперативник, который преуспевает в соблазнении и манипуляции? — Хихикает она. — Его задачей никогда не было убить тебя, Татьяна. Его задачей было завоевать тебя. И судя по твоему нежеланию это видеть, я думаю, в глубине души ты знаешь, что это правда.

Слёзы начинают затуманивать мои глаза. Моё сердце скручивает и выворачивает, умирая тысячей маленьких смертей, когда моё горло сжимается.

Нет. Нет, нет, нет, нет, нет...

— Как ты думаешь, что такому мужчине, как он, нужно от забитой маленькой девственницы?

Я бледнею, когда она холодно смеётся.

— О, и откуда я это знаю? Потому что он, блядь, сказал мне, Татьяна. Прежде чем он повернулся против меня, чтобы попытаться забрать Балагула себе, соблазнив тебя.

— Прекрати...

— Правда, блядь, причиняет боль, — насмехается она. — Привыкай.

Я теряю равновесие, протягивая руку, чтобы удержаться за край траншеи, когда Яна вздыхает.

— Кристоф был одним инструментом, маленькая девочка. Я — другим. Он был пряником. Я — кнутом, блядь. Теперь есть только один выход из этого, при котором ты останешься в живых. Встреться со мной и подпиши передачу Балагула мне, безоговорочно. Пока ты ещё жива, этот чёртов совет твоего дедушки не...

— Иди на хер...

— Есть один грёбаный способ, которым ты можешь уйти от всего этого с сердцем всё ещё в твоём чёртовом теле, маленькая паршивка, — холодно отрезает Яна. — Подпиши грёбаный...

— Сначала найди меня.

Она хихикает.

— О, поверь мне, Татьяна, я...

— Приди и возьми меня.

Я вешаю трубку. Затем я бросаю телефон на землю, хватаю камень и разбиваю его, пока он не гаснет. Я игнорирую мёртвого человека в луже крови, грязи и сосновых игл, вылезая из траншеи. Затем я несусь через лес, пока не добираюсь до лодочного сарая.

Кристоф забрал единственную лодку. Но та, на которой приплыл мужчина, который только что пытался меня убить, всё ещё там, привязанная в тени.

В следующий раз будь внимательна к своим потребностям и окружению, прежде чем совершать побег.

Я онемевшая, когда шатающейся походкой возвращаюсь в дом. Я поднимаюсь по лестнице в холодном оцепенении, наверх, в комнату Кристофа — которая была моей комнатой тоже в течение многих месяцев.

Я много не беру. Только небольшой рюкзак из гардеробной, который наполняю папочкой сменой лёгкой одежды и туалетными принадлежностями. Я одеваюсь в джинсы, худи и кроссовки. Затем открываю один из ящиков на его стороне гардеробной.

Я поднимаю часы Cartier и ввожу код, который однажды видела, как он вводил. Дверь комнаты безопасности открывается. Внутри я открываю незапертую коробку на полке и достаю пистолет и два запасных магазина, а также несколько пачек банкнот как в евро, так и в фунтах.

Вернувшись в гардеробную, я снова открываю ящик с часами. Я не очень хорошо разбираюсь в часах, но предполагаю, основываясь на доме, в котором я нахожусь, на частном острове, принадлежащем мужчине, который водит роскошные автомобили и летает на частных самолётах, что все они ценные.

Весь ящик отправляется в сумку.

Снаружи я бегу бесшумно к маленькой лодке и отвязываю её от лодочного сарая. Я отталкиваюсь, забираюсь внутрь и завожу маленький подвесной мотор.

Я не оглядываюсь. Мне не нужно видеть место, где со мной играли. Где мной манипулировали. Где меня держали в хорошенькой маленькой клетке для тела и разума.

Где моё сердце украли и разрезали на куски.

Мне никогда не нужно оглядываться.

Я устремляюсь в темноту, пока луна мерцает на воде.

Затем меня нет.