ТАТЬЯНА

Сначала страх парализует. Я каменею, сжимаясь в кокон, пока мускулистые руки сжимают меня слишком крепко, прижимая к твердой широкой груди.

Мужчина молчит, но мы быстро движемся — вернее, он несет меня через сады к передней части дома. Мои глаза мечутся в сторону, лицо бледнеет при виде двух охранников поместья, лежащих ничком на передних ступенях особняка, кровь лужицами стекает по граниту.

Мои глаза возвращаются назад, и ужас охватывает меня, когда я понимаю, что мой похититель несет меня к полностью черному Range Rover.

Внезапно включается инстинкт выживания, о существовании которого я даже не подозревала. Внезапно я не добыча.

Я гребаный зверь в клетке.

Я кричу, резко выворачиваясь в его руках. Мужчина, кажется, сделан из чистого железа, но внезапность моих действий, похоже, ошеломляет его. Я бью назад ногой, попадая пяткой ему по голени, прямо перед тем, как мой локоть врезается ему в ребра. Он шипит, ругаясь по-русски, как раз перед тем, как мой другой локоть врезается ему в другой бок. Моя нога снова бьет назад, и я знаю, что попала ему по яйцам, когда он громко стонет, и его железная хватка ослабевает.

Я не упускаю возможность.

Мои локти снова и снова бьют назад, находя его ребра раз за разом, пока внезапно я не выворачиваюсь из его хватки. Мои ноги касаются гравия подъездной дорожки, пульс такой громкий, что это единственное, что я слышу в ушах.

Я разворачиваюсь, чтобы бежать, как вдруг раздается очень отчетливый щелчок и останавливающее сердце зрелище утреннего солнца, поднимающегося над деревьями, чтобы засверкать на блестящем стволе пистолета.

Наведенного на мой лоб.

Мое дыхание перехватывает, мир немного плывет. Мое сердце останавливается, и мои глаза скользят вверх по хромированному инструменту моей смерти. Мой взгляд медленно ползет по металлу, минуя его, к татуированным костяшкам пальцев, к еще большим татуировкам на жилистом, мускулистом предплечье с рубашкой, аккуратно закатанной до локтя.

Мужчина возвышается надо мной, и мой взгляд скользит выше по белой рубашке, облегающей выпуклый бицепс и плечо. Вверх к точеной челюсти, покрытой темной щетиной. К сжатым, но потрясающе красивым губам. К благородному носу, темным нахмуренным бровям, а затем к самым пронзительным, до боли ледяным голубым глазам, которые я когда-либо видела.

Мир расплывается вокруг меня, когда он сокращает расстояние между нами, пока ствол его блестящего пистолета не оказывается в дюйме от точки между моими глазами.

Мое сердце мощно стучит, но, кажется, как в замедленной съемке, пока мое дыхание перехватывает в горле. Его челюсть скрипит, его злобные глаза скользят по мне, задерживаясь на моей шее, и его брови хмурятся.

В шаге от смерти, все становится как будто яснее. Я слышу его медленные, размеренные вдохи. Я чувствую, как утреннее солнце медленно ползет по деревьям и согревает мою кожу. Я чувствую его мужественный, лесной запах кожи и земли.

Его взгляд ползет обратно вверх, встречаясь с моим, и этот простой взгляд словно лишает меня способности двигаться. Как будто даже без угрозы смерти или погони я все равно не могла бы сейчас бежать. Он делает еще один размеренный вдох, затем медленно выдыхает, его глаза сужаются.

— Садись в машину.

Его голос теплый и глубокий, баритон, от которого дрожь бежит по спине. И с акцентом, как у моей матери и деда — родным русским.

Я сглатываю, все еще не в силах двинуться.

— Сейчас, маленькая принцесса.

Я дрожу, мой пульс снова начинает стучать от реальности, разворачивающейся передо мной.

— Я...

— Я не буду повторять.

Я задыхаюсь, когда его другая рука хватает прядь моих волос на затылке. Я морщусь, когда он разворачивает меня, подводя к Range Rover, прежде чем отпустить мои волосы, чтобы открыть заднюю дверь.

— Повернись и встань лицом к машине.

Давление в груди и стук сердца начинают одолевать меня. Мир кружится, и я начинаю вдыхать воздух быстрее.

— Развернись, блять, — рычит он. — И встань лицом к гребаной машине.

Когда я не двигаюсь, он делает это за меня. Я жалобно всхлипываю, когда он резко разворачивает меня, прижимает к борту внедорожника и заламывает мои руки за спину.

— Пожалуйста... — задыхаюсь я. — Не делай мне больно...

— Если бы я хотел сделать тебе больно...

Я вздрагиваю от близости его глубокого голоса, его губ прямо у моего уха.

— Я бы уже причинил.

Холодный металл внезапно смыкается на обоих запястьях, и мой пульс взлетает от металлического щелчка, который следует за этим.

Наручники. На меня надевают наручники.

Но у меня едва есть время осознать это, прежде чем полоска ткани внезапно оборачивается вокруг моих глаз, затягиваясь довольно туго, когда он завязывает ее у меня за головой. Я вздрагиваю, задыхаясь, когда эти сильные руки внезапно снова хватают меня, поднимают и запихивают на заднее сиденье Range Rover. Дверь захлопывается с щелчком, и на секунду я оказываюсь в полной тишине, мое сердце бешено колотится от ужаса.

Дверь водителя открывается, и в моей завязанной тьме я слышу, как машина слегка покачивается, когда он садится и захлопывает дверь.

Затем мы едем.

Сегодня мне исполняется двадцать лет, я в наручниках, с завязанными глазами и лицом вниз на заднем сиденье машины, которой управляет незнакомец, только что стрельбой проложивший себе путь в мой дом и похитивший меня, и везет меня Бог знает куда.

Чтобы он сделал со мной Бог знает, что.

С этой второй частью мыслительного процесса паника начинает нарастать. Страх начинает вздыматься, как приливная волна, набегая быстрее и сильнее, чем даже мой абсолютный ужас может сдерживать. Вспоминается ознакомительный семинар для первокурсников, который нам всем провели, когда я только поступила в колледж — о том, как ориентироваться в городе и не терять присутствия духа. Где нам — студенткам, особенно — говорили, что нужно бороться так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что, возможно, так и есть.

Что нужно кричать и вопить, делать себя максимально заметной, чтобы кто-нибудь, даже отдаленно находящийся в пределах слышимости или видимости, понял, что что-то не так.

И внезапно я делаю именно это.

Я кричу так громко, как, блять, могу. Я брыкаюсь, нанося удары ногами, мои босые ступни больно стучат по подлокотнику двери. Я снова пинаюсь, целясь выше; на этот раз чувствуя, как моя пятка врезается в стекло.

— Прекрати, — шипит мужчина.

Он жмет на газ, отчего я перекатываюсь на заднем сиденье, когда машина рвется быстрее. Но я продолжаю кричать, продолжаю извиваться и пинаться, пока мои ноги снова не находят стекло.

— Я сказал хватит, — рявкает он.

Но никогда не будет достаточно. И я говорю себе, что никогда не перестану бороться и никогда не перестану кричать. Даже когда я связана на заднем сиденье машины этого монстра.

Наконец, я слышу, как он ругается себе под нос. Внезапно машина сворачивает на обочину, швыряя меня из стороны в сторону, когда шины покидают асфальт и хрустят по грубым камням и песку. Он нажимает на тормоз, почти сбрасывая меня на пол, прежде чем двигатель замолкает.

Мое горло горит, но я продолжаю кричать — продолжаю брыкаться и пинаться, надеясь Бога ради, что мы остановились где-то, где кто-то может меня услышать или увидеть раскачивающуюся машину и, возможно, задаться вопросом, что, черт возьми, происходит.

Я слышу, как его дверь открывается и захлопывается. Мой пульс бешено стучит, снова подскакивая, когда дверь у моих ног распахивается.

— Я сказал...

Я пинаюсь; сильно. Обе ноги согнуты в коленях, и когда он открывает дверь, я бью ногами так сильно, как только могу. Обе ступни попадают ему прямо в то, что кажется шеей и лицом, и я слышу его грубое сдавленное кряхтенье.

Каким-то образом, несмотря на страх, который должен был парализовать меня, я двигаюсь. Я вываливаюсь из внедорожника ногами вперед, чуть не падая лицом, но вместо этого врезаюсь в борт машины. Я выпрямляюсь, отворачиваясь от автомобиля, и начинаю бежать вперед.

— ПОМОГИТЕ! — кричу я, горло саднит и горит. — Помогите мне! Помогите...

Крик перехватывает вместе с дыханием, когда рука обхватывает, как металл, мое горло. Он дергает меня назад, другая рука захлопывает мой рот, заставляя замолчать, когда меня снова прижимают к той же каменно-твердой груди. Я извиваюсь и пинаюсь, словно речь идет о жизни и смерти. Но на этот раз он готов.

На этот раз я никуда не денусь.

— В трех футах перед тобой четырехсотфутовый обрыв.

Я напрягаюсь. Как по команде, ветерок налетает на меня, дразня кожу и развевая подол моей мешковатой футболки.

Я пытаюсь сглотнуть, но комок упирается в мускулистую руку, обернутую вокруг моего горла. Мой разум мечется, пытаясь вспомнить топографию окрестностей особняка моего отца за городом Бирмингем. Но мы переехали в этот дом, только когда мне было пятнадцать, и большую часть времени я провела в школе-пансионе.

Смысл в том: я понятия не имею, где я нахожусь, и есть ли пропасть в трех футах впереди или нет.

Кроме того, сейчас у меня нет роскоши обсуждать правду. Потому что его рука все еще на моей шее. Эта большая, сильная рука все еще зажимает мне рот. И я все еще с завязанными глазами, в наручниках и прижата к монстру за моей спиной.

Внезапно мы снова движемся. Но на этот раз он тащит меня к задней части внедорожника. Я слышу, как открывается дверь, а затем громко вдыхаю, когда он убирает руки, чтобы поднять меня в Range Rover.

Не на заднее сиденье. В багажник.

Моя паника нарастает. Но у меня нет времени бороться на этот раз. Он действует мгновенно, фиксируя мои лодыжки веревкой и туго их связывая. Он натягивает её, привязывая меня к стенке багажника. Другая веревка проходит вокруг моих запястий в наручниках, утягивая их в противоположную сторону и закрепляя меня в кузове.

Хотя я сомневаюсь, что мы где-то рядом с людьми, я открываю рот, чтобы снова закричать.

И именно тогда толстый комок ткани впихивается между моими губами.

Кляп. Он только что засунул мне кляп. Я все равно кричу, но крик приглушен и неразборчив.

Затем, не говоря ни слова, дверь багажника захлопывается, окутывая меня тишиной. Я слышу и чувствую, как снова открывается дверь водителя. Затем Range Rover оживает с рычанием и снова выезжает на дорогу.

Я начинаю пытаться запоминать повороты налево и направо, которые мы делаем. Но вскоре понимаю, что, не зная, где я была, когда мы съехали с дороги, у меня нет абсолютно никакого представления о том, где мы находимся. Я также полностью теряю счет времени из-за своего страха. Прошел час с тех пор, как мы покинули мой дом? Десять минут?

Все, что я могу сделать, это попытаться не впасть в полную истерику там, в багажнике. Все, что я могу сделать, это попытаться дышать и стараться, чтобы мое сердце не выскочило из груди.

В какой-то момент машина останавливается и глохнет. Когда багажник открывается, я инстинктивно хочу снова нанести удар, но веревки мешают мне. Мне даже кажется, что я слышу, как он усмехается моей неудачной попытке.

Сильные руки хватают меня, крепко прижимая, пока он развязывает веревки.

— Попробуешь повторить то, что делала раньше, и я обещаю, будут последствия, к которым ты не готова.

При других обстоятельствах этот глубокий, мужественный, медовый голос прямо в ухо вызвал бы у меня другую дрожь по спине. При других обстоятельствах, когда на мне нет наручников, повязки на глазах и кляпа, возможно.

Я вздрагиваю, задыхаясь в кляп, когда он поднимает меня без усилий и внезапно перебрасывает через свое широкое плечо. Я киплю, пульс стучит, когда этот огромный мужчина уносит меня от машины. Мы снаружи, и слышен громкий вой какой-то машины или двигателя.

Я напрягаюсь.

Это звук реактивного двигателя. Это звук самолета, набирающего мощность, готового взлететь.

Это звук того, что я вот-вот полностью исчезну.

Я снова кричу, не обращая внимания на его последнее предупреждение, и начинаю брыкаться и пинаться. Но на этот раз он снова готов к этому, и его сильные руки крепко прижимают меня к его телу, пока он поднимается по трапу и ныряет в самолет. Я все еще брыкаюсь и кричу истошным голосом, пока борюсь со своим похитителем.

Слова вроде «работорговля» или «секс-рабство» взрываются в моем сознании, сотрясая меня до глубины души, пока я борюсь и царапаюсь изо всех сил. Мне удается нанести несколько ударов, но это бесполезно. Прежде чем я успеваю среагировать, он скидывает меня с плеча, вталкивает в мягкое кресло и снова и снова обматывает веревкой вокруг моего тела.

Я брыкаюсь и извиваюсь, но веревка тугая, обернутая вокруг моего живота, верхней части груди и обеих рук. Другая петля обматывает мои щиколотки, связывая их вместе и привязывая к креслу, в котором я сижу.

Я слышу, как он садится рядом со мной и пристегивает ремень безопасности. Слезы, которые я отчаянно пыталась сдержать, начинают наворачиваться на глаза, просачиваясь в ткань, повязанную вокруг них. Самолет начинает двигаться, и рыдание застревает в горле.

Двигатели завывают, когда самолет устремляется вперед. Я чувствую, как он начинает подниматься, взмывая в воздух, а лязгающий звук убирающихся шасси заставляет меня вздрагивать.

Время ускользает. Это бессмысленно, потому что у меня нет возможности его отслеживать. А мой похититель молчит — молчит до такой степени, что мне интересно, остался ли он вообще в самолете, когда тот взлетел. Может быть, его задачей было просто стрельбой проложить путь в мой дом, чтобы похитить меня, а теперь меня отправляют к тому, кто продаст мое тело другому монстру.

Это добивает меня. Я пыталась держаться и не терять контроль. Но ужасные образы сценария, где меня порабощают и насилуют или что-то в этом роде, слишком невыносимы. Меня начинает трясти, я задыхаюсь от рыданий, а слезы текут свободно.

Внезапно что-то касается моей руки. Я вздрагиваю, подскакивая, когда чувствую, как пальцы тянут кляп изо рта. Мне не нужно гадать, кто это. Я узнаю тот же лесной, мужественный запах.

Значит, он все-таки остался в самолете.

Мужчина вынимает кляп из моих губ, и я дрожу, чувствуя жар его тела, когда он наклоняется близко.

— Если закричишь, он вернется на место на остаток нашего путешествия. Кивни, если понимаешь.

Я киваю недвижимо.

— Хорошая девочка.

Я сглатываю.

— Вот. Выпей это.

Я вздрагиваю, когда пластиковая соломинка пляшет у моих губ. Я плотно сжимаю их, откидываясь в кресло подальше от нее. Мужчина тяжело вздыхает.

— Это вода. И ты привязана к креслу в моем самолете. Если бы я хотел причинить тебе вред, мне не пришлось бы тебя обманывать.

Я продолжаю плотно сжимать губы.

— Как хочешь.

Соломинка и мужчина отдаляются от меня, и я слышу звук того, как он откидывается обратно в свое кресло, рядом с моим. Гул самолета — единственный звук, пока время снова ускользает. Еще больше мыслей о том, какая судьба меня ждет, отравляют мой разум. Еще больше злых, ужасающих кошмаров о том, что он может со мной сделать, просачиваются в мою кожу, пока я не начинаю дрожать. Я сглатываю, но это как песок в горле, и мои сухие губы болезненно трутся друг о друга.

— Давай попробуем воду снова.

Тон не шутливый и не теплый. Это приказ. Утверждение. Он не спрашивает, хочу ли я воды. Он говорит, что я сейчас получу воду.

Я слышу, как он снова встает и подходит ко мне. Но на этот раз его пальцы стаскивают повязку с моих глаз. Мгновенно эти ледяные голубые глаза пронзают мою душу. Я вздрагиваю, отшатываясь, застигнутая врасплох тем, насколько он близко, нависая надо мной.

И снова я жадно разглядываю его. Темные волосы и щетина на его сильной, очерченной челюсти. Татуировки, выглядывающие из-за ворота и закатанных рукавов его безупречной рубашки. Пронзительные голубые глаза и красивый рот. Напряженные мышцы бицепсов и плеч, вены на его толстых предплечьях.

Пистолет в кобуре на бедре.

Мы в небольшом частном самолете, пропитанном роскошью, и мы одни в салоне. Он держит стакан с водой и соломинкой в татуированной руке. Не моргая и не отводя от меня взгляда, он подносит соломинку к своему рту и обхватывает ее губами, отпивая. Он глотает, приподнимая бровь, словно говоря «видишь?».

Затем он подносит ту же соломинку к моему рту. На этот раз, даже несмотря на то, что меня трясет, я беру ее губами и пью.

— Хорошая девочка.

Я чувствую, как мое лицо темнеет от жара, когда он рокочущим голосом произносит эти слова. Моя кожа вспыхивает, и я проглатываю последний глоток воды, прежде чем он убирает пустой стакан.

— Мы скоро приземлимся.

Мои брови хмурятся, губы приоткрываются.

— Где мы...

Я вздрагиваю с тихим стоном, когда он внезапно снова натягивает повязку на мои глаза. Кляп остается снаружи, и он молчит, возвращаясь на свое место и пристегивая ремень с щелчком. Мой желудок трепещет, когда я чувствую, как самолет начинает снижаться.

Нет никакого объявления, мы просто продолжаем снижаться, пока я не сдерживаю задыхающийся крик, чувствуя, как колеса касаются земли. Мой пульс трепещет, а живот болит от голода. Моя голова плывет от оцепенения к тому моменту, когда мы наконец останавливаемся, и я слышу, как он поднимается со своего кресла.

— Еще раз напоминаю: то, что ты без кляпа — это привилегия, которой я бы не злоупотреблял на твоем месте.

Он отвязывает меня, и я скулю, когда он выдергивает меня из кресла и снова перебрасывает через плечо. Мы спускаемся по трапу, а затем внезапно меня перебрасывают на заднее сиденье машины или внедорожника.

Я до смерти напугана. Каждая частичка меня хочет плакать или умолять о пощаде. Я хочу умолять его не причинять мне боль и не прикасаться ко мне так, как, подсказывает мне ужасный темный голос внутри, он собирается.

Но я держу рот на замке. Я молчу, внимая его предупреждениям.

Мы едем целую вечность, прежде чем останавливаемся. Снова он легко поднимает меня из машины и несет на плече, когда идет — сначала по асфальту, затем по гравию, а затем по звенящему дереву.

Он тяжело ступает, и я чувствую, как то, на чем он стоит, слегка качается.

Я дрожу, слыша плеск воды.

Мы на лодке.

Мужчина усаживает меня на какую-то скамейку и привязывает мои запястья за спиной к чему-то. Двигатель громыхает, оживая, и я сильно кусаю губу, когда мы выскальзываем на волны. Время снова ускользает, мое сердце бешено колотится в такт ударам лодки о прибой. Пока наконец двигатель не затихает и не глохнет.

Он снова поднимает меня, и снова я слышу звук шагов по деревянному пирсу. Затем гравий. Затем мы останавливаемся, и он вводит какой-то код. Дверь открывается, и мы проходим в дом или какое-то другое строение.

Он поднимается по лестнице, и мое тело начинает дрожать и трястись.

Мы пришли туда, где он причинит мне боль. Туда, где он заберет то, что принадлежит мне. Где он собирается использовать мое тело, или, может быть, просто убить меня.

Я давлюсь рыданием, когда он открывает дверь и переступает порог. А затем внезапно он сбрасывает меня с плеча и ставит на мои шаткие ноги. Он хватает меня за запястья, заставляя вздрогнуть. Затем раздается щелчок, и наручники падают. Повязка соскальзывает с моей головы, и я моргаю от внезапного света, заливающего мои глаза.

Затем я моргаю, мои глаза фокусируются, и моя челюсть отвисает.

Я ожидала увидеть жуткий склад. Или какую-нибудь лачугу для убийств. Но вместо этого я стою в одной из самых потрясающих комнат, в которых я когда-либо была, а я бывала в красивых местах прежде.

Скандинавский стиль делает комнату похожей на охотничий домик или горнолыжное шале. Вот только градус роскоши здесь выкручен на максимум. За огромным полом из широких деревянных досок тянется стена окон в черных железных рамах, из которых открывается умопомрачительный вид: окутанный туманом лесистый берег озера в преддверии ночи. На том берегу — лишь бесконечный лес, и ни одного намека на другие дома.

Я дрожу, когда мои глаза возвращаются в фокус на самой комнате. Огромный, сводчатый потолок из балок. Акценты из хрусталя и белого дерева повсюду. Огромный, элегантный камин вдоль одной стены, по бокам уставленный полками с книгами. Открытый дверной проем дает представление о полностью белой кафельной и черной металлической ванной комнате.

Я поворачиваюсь, и мое сердце внезапно подпрыгивает, когда мой взгляд падает на большую кровать на платформе у дальней стены. Я напрягаюсь, каждый страх, который был временно подавлен элегантностью, нахлынул снова.

— Я вернусь с едой.

Он рычит эти слова за спиной, заставляя меня вздрогнуть. Я проглатываю комок в горле, медленно заставляя себя повернуться к нему. Я трепещу под этим пронзительным, ледяным голубым взглядом снова, испытвая его взглядом.

Он высокий, мощный, холодный на вид и тем не менее пронзительно красивый.

Я внутренне съеживаюсь.

Я только что описала монстра, который меня похитил и только что принес в гребаные апартаменты, как красивого.

Он поворачивается, чтобы выйти из комнаты, и мой рот открывается сам собой.

— Где...

— Ты в моем доме. И ты останешься здесь.

Мой желудок падает, когда он переступает порог в элегантный коридор.

— Подожди, — выпаливаю я, дрожа. — Подожди, почему я...

— Потому что ты моя.

Слова бьют меня как пощечина, и арктический взгляд, пронзающий меня, разрезает меня надвое.

— Потому что отныне ты принадлежишь мне.

Дверь захлопывается с щелчком, когда он запирает ее снаружи, оставляя меня одну с моим бешеным, падающим сердцем и испуганными мыслями.

Я поворачиваюсь, дрожа, когда мои глаза падают на кровать. Моя челюсть сжимается.

Я не умру здесь. Я не позволю ему отнять у меня что-либо.

Не без борьбы.