ТАТЬЯНА

Тьма ночи кружит вокруг меня, впиваясь когтями в периферию моего зрения и рыча на мои бешено стучащие ноги. Ветви хватают меня за волосы и щиколотки, царапая кожу и оставляя следы от ударов, которых я не чувствую из-за глухой, давящей тяжести в груди.

Мое дыхание прерывисто, когда я бегу босиком и нагая сквозь черный лес. Гулкое тук-тук-тук моего пульса, ревущего в ушах, заглушает всё: жжение от сучьев и сосновых иголок под ногами, ветви, хлещущие по открытой коже, приподнятый корень, о который я ударяюсь голенью, перепрыгивая через него, кричащую жестокость страха и темный прилив возбуждения, идущий с ним рука об руку.

Гулкий, ухающий звук тяжелых мужских ног на тропинке позади становится громче. Низкий рык его дыхания, когда он преследует меня... ритмично, бесконечно, без сна. Животная, неумолимая, абсолютно движимая сила в дюйме от того, чтобы схватить меня.

Адреналин кричит в моем теле, когда я слышу, как он приближается. Его дыхание, горячее на моей шее; его кончики пальцев едва касаются кончиков моих длинных волос, за миллисекунды до того, как запутаться в моих прядях и дернуть меня на землю, как добычу, которой я и являюсь.

Я кричу, мое горло изможденное и хриплое, моя кожа одновременно сжимается и трепещет от его прикосновения и того единственного мгновения, когда я перейду от преследуемой к пойманной. От убегающей к прижатой.

От свободной к его.

Страх пронзает меня, вгоняя энергию в мои конечности и воспламеняя последние несколько капель топлива, оставшиеся в баке. С рыданием, вырывающимся из моих губ, я рвусь вперед, сворачивая то влево, то вправо меж черных деревьев и клубящихся теней. Ветви полосуют мое лицо, разрезая мою кожу — оттягивая меня назад, словно сам лес, по которому я бегу, подчиняется его воле, полный решимости доставить меня в его объятия.

Безликий. Яростный. Непрестанный.

Мой ядовитый страх и мое темное возбуждение.

Тень, что преследует меня, кричащую сквозь ночь, и оставляет меня дрожащей и жаждущей продолжения, когда все кончается.

Я бросаюсь меж двух деревьев и резко сворачиваю влево, несясь к просвету в лесу. Топот его шагов становится ближе, ближе и ближе. Мое сердце ревет, мои мышцы кричат, а мое нутро сжимается, когда я выуживаю последние остатки сил, заставляя себя просто добраться до поляны.

Если я доберусь до поляны, я буду в безопасности. Я буду свободна от его ядовитой, всепоглощающей потребности во мне.

До следующего раза.

С удушающим, хрипящим звуком, вырывающимся из горла, я устремляюсь вперед.

Глаза на цели.

Не оглядываться.

Проглотить страх.

Бежать.

Что-то острое режет свод моей босой ступни. Я кричу, спотыкаясь, но удерживаю равновесие. Это лишь четверть секунды... но этого достаточно.

Я чувствую эфемерную пульсацию его силы за спиной прежде, чем ощущаю вполне физическую хватку его рук, смыкающихся на моей шее сзади.

О Боже...

Мои глаза вылезают из орбит, мое горло перекрывает крик. Горячие, стальные мышцы обхватывают мое тело, прижимая меня к его обнаженной коже, прежде чем он бросает меня на землю под собой, его вес придавливает меня к грязи и сосновым иголкам.

Каждая молекула в моем теле взрывается. Каждое нервное окончание воет. Мое дыхание перехватывает, мышцы кричат, а ужасная боль в моем нутре охватывает меня огнем.

Рука на шее. Кожа к коже. Губы, трущиеся о мое ухо, когда он готовится заявить права на свою добычу.

— Моя...

Я рывком сажусь в постели, задыхаясь и кашляя, мои руки летят к шее, а ноги брыкаются и сбрасывают одеяла.

Тишина гудит в ушах.

Я проглатываю сухость и моргаю в полусумраке рассвета, просачивающегося сквозь оконные жалюзи. Мой пульс все еще кричит в венах, пока мои глаза мечутся по кружевной белой спальне.

Лес исчез.

Тьма рассеялась.

Сон ушел.

Пульсирующая боль глубоко в моем нутре и трепещущий страх, который она оставляет, дразня мою кожу, однако, остаются.

Я снова глотаю и закрываю глаза, дрожа, когда мои руки скользят от шеи, чтобы отбросить огненные пряди с лица. Пот скользит по моей коже, даже в прохладе спальни с кондиционером.

Постепенно мое бешено стучащее сердце замедляется. Скользкая пленка на коже начинает остывать, покрываясь гусиной кожей. Мое сжатое горло открывается, и узел, пульсирующий в моем нутре, начинает распускаться.

В мимолетных полусумерках зарождающегося рассвета я перевожу взгляд на прикроватные часы. Без четырех минут пять утра.

Гребанные кошмары.

Я снова выдыхаю, мои руки смыкаются, обнимая себя. Это не первый раз, когда за мной гонятся по лесу в моих снах. Хотя это новое направление по сравнению с моими обычными кошмарами.

Обычно они были об аварии. Обычно я тону в воде, беспомощная, чтобы остановить это. Мужчина, или существо, или дьявол, или кто бы это ни был, кто охотится на меня как на добычу в темноте — это недавнее развитие.

Но, раз уж мне снятся кошмары почти каждую ночь, по крайней мере, мой мозг вносит разнообразие, полагаю.

Мой лоб хмурится. Мой будильник был установлен на семь утра — почти два часа от текущего момента. Но я знаю по опыту, что после такого сна, как погоня по лесу, заснуть снова невозможно.

Сон, который оставляет меня измотанной.

И дрожащей.

И... с иными физическими проявлениями, которые, откровенно говоря, пугают меня, учитывая содержание моего кошмара.

Страх рационален.

Возбуждение извращенно.

Я отодвигаюсь назад, прислоняясь плечами к изголовью большой двуспальной кровати, украшенной кружевными рюшами и элегантными деталями. Мой взгляд скользит по полутемной комнате, медленно очерчивая такой же кружевной и совершенно белый эстетичный стиль — словно весь спальный гарнитур — выбеленная витрина из каталога Lillian August или Restoration Hardware. Холодная, стерилизованная и полностью безликая.

Я понятия не имею, кто решил переделать мою старую спальню за два года, что я была в колледже. Уж точно не мой отец — дизайн находится слегка за пределами компетенции управления преступной империей. Это могла быть моя мачеха, Яна — хотя бы ради того, чтобы стереть мои личные штрихи в спальне, которую я покинула, уехав в Гарвард. Потому что стирание моей истории, кажется, ее любимое занятие.

Мои размышления переходят на Сенну, главную экономку моего отца и главу домашнего персонала. Но затем они возвращаются к Яне.

Закрашивание темно-синих тонов и сдирание моих старых панк- и инди-рок постеров было почти наверняка делом рук Яны.

За тот месяц, что я дома, меня искушало желание вернуть ей прежний вид, до мельчайших деталей — концертные постеры Sex Pistols и Nick Cave, столик в технике декупаж из вырезок Rolling Stone; всё.

Но как-то так вышло, что последний месяц проскользнул в дымке неопределенности и траура.

Возвращение в особняк отца после его неожиданной смерти, наверное, сделает это с тобой.

Мы никогда не были близки. И я всегда, всегда знала, что была на втором месте после его работы. Я не уверена, что он вообще стал бы отрицать это, если бы с ним столкнулись. Но тем не менее; потеря родителя — это процесс, требующий времени.

Мой взгляд снова скользит к тумбочке, к единственной детали, придающей индивидуальность этой выставочной спальне. Фоторамка с портретом моих родителей была сделана мной в девять лет, когда мы были в Париже. В редком, редком случае, когда мой отец действительно появлялся на публике, он и моя мать стоят рядом с большой стеклянной пирамидой во дворе Лувра. Мой отец, Петр, не улыбается и холоден — ничего необычного. Но улыбка моей матери освещает фото за них двоих.

Это потеря, которая все еще болит спустя четыре года.

Мой телефон загорается, выдергивая меня из воспоминаний о смерти. Я тянусь к нему, улыбаясь, когда вижу текст от Лиры, моей соседки по комнате в Гарварде.

С днем рождения, соседка! Надеюсь, ты хорошо проведешь день. Я рядом, если тебе когда-нибудь понадобится поболтать!

Мои губы расплываются в усмешке.

Что ж, это один человек, который помнит о сегодняшнем событии.

Мы с Лирой были соседками по комнате на младшем курсе всего две недели до аварии — до того, как мне пришлось вернуться домой и похоронить второго родителя, а затем пытаться осмыслить, что будет дальше. Но она проверяет меня каждые несколько дней с тех пор, как я уехала, чтобы убедиться, что я в порядке.

Друзья — это роскошь, к которой я все еще привыкаю. Или, привыкала, пока меня не засосало обратно в этот мир и в эту версию себя.

Не Татьяна Фэрист — студентка политологии Гарвардского университета, любительница причудливого инди-рока, коллекционер винтажных кожаных курток и любительница крепкого черного кофе.

Нет, эта версия — версия, которую я пыталась похоронить за два года колледжа, — более темная. Здесь я — Татьяна Фэрист — Принцесса Братвы. Татьяна, которой вот-вот предстоит глубокое погружение в мафиозную политику, потому что месяц назад, со смертью моего отца, я теперь официально следующая в очереди на пост главы Братвы Балагула, которую когда-то возглавлял мой дед по материнской линии. К великому огорчению моей мачехи.

Пока это не официально, конечно. Но будет, и это висело надо мной, как тюремный срок, с тех пор, как я смотрела, как опускают моего отца в могилу. Строгий и очень старомодный Высший совет советников, изначально созданный моим дедом, усердно работает над тем, что будет дальше. Технически, согласно законам семьи Балагула, я должна быть замужем, чтобы возглавить организацию. Или, скорее, я должна быть замужем, чтобы мой — выбранный для меня — муж мог управлять делами.

Вот почему Петр Фэрист, мой отец, был у руля после смерти моего деда, а не собственная дочь Казимира, Лизана.

«Братва» и «старомодный сексистский патриархат» — это одно и то же слово в организации Балагула. Не то чтобы меня это волновало в данном случае, поскольку иметь хоть какое-то отношение к преступной организации моей семьи, или быть вынужденной выйти замуж, или что-либо из текущих реалий моей жизни находится на самом дне моего списка приоритетов.

Я выдыхаю, окончательно проснувшись, и улыбаюсь поздравительному тексту от Лиры. Мне официально двадцать. Хотя я ни с кем не буду праздновать, кроме себя и, возможно, кого-то из домашнего персонала, так как Яна была в Париже последний месяц, тратя деньги на шопинг.

Скорбь работает загадочными путями.

Я смотрю на книгу, во время которой заснула прошлой ночью; подарок Лиры, когда я спешно собиралась, чтобы вернуться домой. Это слегка приукрашенная история Гарриет Куимби, первой женщины-пилота, перелетевшей через реку Темзу, и, честно говоря, она неплоха.

Я открываю там, где остановилась, где Гарриет стоит перед выбором между своими стремлениями к полетам и ухаживаниями томного и красивого лорда Бакмиллера — это была бы сильно приукрашенная часть реальной истории Гарриет Куимби. Но когда комната светлеет с наступлением утра, я снова закрываю книгу.

Я могла бы и встать.

В моем шкафу я выбираю что-нибудь веселое, чтобы надеть. Шансы пятьдесят на пятьдесят, что кто-то еще в этом доме вообще помнит этот день, но к черту: сегодня мой день рождения, и я буду носить то, что хочу. Итак, мои любимые рваные джинсы и винтажная футболка The Clash.

Я набрасываю их на спинку стула и сажусь у туалетного столика. Мои глаза опускаются на серебряное кольцо на тонкой серебряной цепочке-ожерелье — подарок отца много лет назад на мое шестнадцатилетие, сразу после моей аварии и сразу после смерти моей мамы. На нем маленький кулон в виде части головоломки, и мой отец, в редкой вспышке сентиментальности, сказал мне, что это потому, что я была «последним кусочком его сердца».

Я криво улыбаюсь, надевая его, застегиваю за шеей и позволяю упасть на грудь. Я выдыхаю, убирая свои рыжие пряди в небрежный хвост, встаю и поворачиваюсь к своей одежде.

И вот тогда я слышу крики.

Я замираю, мой пульс звенит, а сердце подпрыгивает к горлу. Раздается выстрел, заставляя меня вздрогнуть, когда мои глаза мечутся к двери моей комнаты. Снова гремят выстрелы — идет перестрелка, и на этот раз уже ближе. Я отчетливо слышу крики прислуги.

Я бросаю выбранную одежду и бегу к двери ванной. Внутри, руки дрожат, а пульс стучит в ушах, я запираю дверь и двигаюсь к приоткрытому окну. Босиком, только в шортах для сна и мешковатой футболке, игнорируя звуки выстрелов, приближающихся к моей спальне, я перекидываю одну ногу через подоконник. Я нахожу опору на увитой розами решетке на внешней стороне раскинутого Тюдоровского кирпичного особняка и перекидываю другую ногу.

Дрожа, проглатывая страх, я спускаюсь так быстро, как могу, морщась от жжения шипов и колючек. Мои ноги касаются травы, и я разворачиваюсь, чтобы бежать. Едва рассвело, и я несусь к розовым садам за домом.

Больше нет выстрелов.

Нет больше криков.

Единственный звук — мое рваное дыхание и ревущий пульс, пока я бегу. Прямо как во сне.

В дальнем конце владений есть ворота — служебная дорога для персонала и доставок. Если я смогу туда добраться, я смогу предупредить охрану. Даже если никого нет, я смогу сбежать. Я понимаю, что оставила свой телефон в комнате, но если я смогу добраться до ворот, я смогу пробежать три километра до города и...

Крик застревает в горле, когда твердая мускулистая рука обхватывает, как железо, мою шею. Другая обхватывает мой торс, и все мое тело содрогается от страха. Мои легкие кричат о воздухе, а пульс зашкаливает, когда меня дергают назад, к каменно-твердому телу мужчины, его дыхание горячее на моей шее.

Меня схватили; поймали в ловушку. Прямо как в моем сне.

Но я не проснусь от этого кошмара.