ТАТЬЯНА

Когда это случается, большинство людей вступают в клуб «Миля над землёй» в тесной уборной коммерческого рейса.

Я только что стала членом, согнувшись над столом из тикового дерева, с кулаком Кристофа, запутанным в моих волосах, когда я взорвалась для него на высоте сорока одной тысячи футов над Балтийским морем.

В том, как мы играем, есть животная дикость. То, как его пальцы ложатся на мою шею. То, как он, кажется, и выманивает, и требует удовольствие от меня, используя методы, которые, как я знаю, должны казаться порочными или безумными. То, как секс между нами — это жёсткий, полно-контактный вид спорта — моё подчинение против его доминирования.

В том, как его темный, крадущийся демон, который, я знаю, всегда живет в самой его глубине, с ревом вырывается на поверхность пугающим, но при этом мрачно притягательным образом.

И всё же после, как сейчас, давление как будто спадает. Ревущий, крадущийся, кровожадный зверь, который бился о прутья клетки, отступает обратно в тени. Он там — он всегда там. Но после того, как его насытили, он возвращается к тому, чтобы прятаться на заднем плане. И тогда своего рода собственническая нежность занимает его место.

Я сворачиваюсь клубком на его груди, сидя голой у него на коленях, укрытая одеялом, пока самолёт летит обратно в Финляндию с вечеринки.

Финляндия. Вот где я жила последние три месяца, я только что узнала.

Его пальцы выводят маленькие изящные узоры на моём плече и затылке, пока я вдыхаю его запах и выдыхаю на кожу его шеи.

— Почему ты не сделал этого в тот день?

Его палец останавливается в своём ленивом рисовании. Я сглатываю, поднимая голову и поднимая глаза к его.

— Я имею в виду...

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

Я закусываю губу, когда его ледяные голубые глаза поглощают меня целиком.

Почему он не убил меня.

— Я же сказал, я просто не смог.

— Да, но... почему?

Он медленно вдыхает, прежде чем его другая рука скользит между нами. Я вздрагиваю, когда его костяшки пальцев касаются моего соска — всё ещё чувствительного после его зубов и пальцев — прежде чем он находит то, что ищет. Я сглатываю, когда он поднимает кольцо на маленькой цепочке у меня на шее так, что мы оба смотрим на него.

— Моё кольцо?

— Я знаю, оно не то же самое, — тихо говорит он. — Но оно выглядит точно так же, как то, которое я когда-то купил кому-то в подарок.

Моё сердце сжимается от внезапной боли, которую я не ожидала.

Он не убил меня, потому что я напомнила ему о какой-то другой девушке.

Я начинаю опускать взгляд, но его рука на моей шее внезапно скользит вперёд, чтобы обхватить мою щёку и челюсть, удерживая мои глаза поднятыми к его. Он качает головой.

— Это был подарок, который я когда-то купил для моей сестры.

Облегчение заливает меня, приходя рука об руку с желанием закатить на себя глаза за то, что я поддалась той мысли, куда пошла.

— Я не знала, что у тебя есть сестра.

— Я знаю.

Его губы слегка изгибаются в уголках. Но в этой полуулыбке есть грусть, которая приносит вопросы на мои губы, которые я не задам.

— Она умерла, молодой.

Он двигается, поворачивая плечо ко мне и указывая на красную розу, которую я заметила как часть его кружащихся татуировок. Под ней — два года, как обрамляющие рамки жизни.

Она была молодой.

Моё сердце падает. Я скольжу рукой вверх по его груди к его пальцам, переплетая свои с его.

— Мне жаль, — шепчу я.

Кристоф отводит взгляд к окну на проплывающую мимо темноту ночи.

— Я вырос бедным как церковная крыса. У нас были кое-какие деньги, когда мы ещё были в России, но когда мы с матерью уехали, мы приехали в Великобританию с чемоданом денег. Мы жили в дыре в Ливерпуле, и моя мама убирала большие дома на другом конце города. Мне было четырнадцать, когда человек, о котором я тебе рассказывал, Михаил, вошёл в нашу жизнь.

Он качает головой, тьма проникает в его глаза.

— Всё, чего я хотел, это драться и тусоваться. Но потом Мик...

Он вздыхает.

— Но потом Мик вошёл в нашу жизнь, и всё изменилось. Он начал встречаться с моей матерью, что всегда было странно, потому что у него была куча денег. Но что есть, то есть. Они быстро поженились, когда я только поступил его тренировочную академию для Синдиката Призрак.

Мои глаза метнулись к его. Никаких слов не произнесено. Но я вижу, как он видит, что я проглатываю тот факт, что человек, который послал его убить меня, — его отчим.

— У них вскоре после свадьбы родилась моя сестра.

Я сглатываю, наклоняясь, чтобы поцеловать его в грудь.

— Как её звали?

— Её звали Никита, — тихо говорит он. — Моя Ник-нак.

Я прижимаюсь к нему крепче, физически чувствуя его боль через своё собственное сердце, пока мои пальцы переплетаются с его — желая этой боли, чтобы вытянуть её из него.

— Михаил и моя мать продержались едва ли два года. Но когда мне было чуть больше двадцати, он пришёл за ней.

Я вздрагиваю, когда наши глаза встречаются.

— Твоей сестрой.

Он кивает.

— Я пытался бороться, но моя мать так и не отпустила Мика. Она была вечно под его чарами. Боже, она даже никогда не подписывала бумаги о разводе, даже когда его не было годами.

Я сворачиваюсь ещё плотнее, мой лоб хмурится.

— Что ему было нужно от неё? Я имею в виду, от твоей сестры?

— Чтобы завербовать её, так же, как он завербовал меня.

Моё лицо вытягивается.

— Он хотел, чтобы его собственная биологическая дочь обучалась убийцей?

— Михаил — психопат. И я не имею в виду разговорное значение. Он манипулятор, жестокий, одержимый собой нарцисс. Он добивается своего всегда. И в этом случае он забрал мою сестру в эту безумную программу и...

Его челюсть скрежещет, когда он снова отводит взгляд, его пульс тяжело бьётся под кожей.

— И он позволил ей умереть.

Я задыхаюсь, ужасные куски складываются воедино с резкостью.

— Он привёл её в это грёбаное место, слишком сильно толкнул и позволил ей, блядь, умереть. Ей было пятнадцать.

— Мне так жаль.

Я поворачиваюсь у него на коленях, садясь на его талию, когда мои руки обвивают его шею. Я целую его глубоко, но на этот раз это не чувственный или лихорадочный поцелуй.

Это поцелуй, который говорит: «Я вижу тебя, и я здесь для тебя».

— Я ушёл от Михаила после этого. От Мика, от Синдиката, от всего этого. И я никогда не оглядывался, — тихо бормочет он. — Пока он не подсунул мне единственное, что, как он знал, заставит меня нырнуть с головой в ад.

Его глаза встречаются с моими, в них грусть и злость.

— Я не имел никакого отношения к тому, что случилось с твоим отцом — ни к тому, как Яна внедрилась в вашу жизнь, ни к его несчастному случаю. У меня нет роли в играх Михаила за власть, чтобы попытаться захватить семью Балагула силой. И единственная причина, по которой я взялся за работу...

— Убить меня.

— Да. Я взялся за неё после нескольких лет, когда даже не разговаривал с Михаилом, потому что они предложили мне местонахождение последнего пристанища Никиты.

Моё сердце разрывается, когда я смотрю в его глаза с болью и ужасом.

— Я согласился забрать жизнь, чтобы я мог должным образом оплакать и похоронить ту, которую забрали у меня.

— Кристоф...

Мои глаза слезятся, когда я крепко его обнимаю, чувствуя, как его сильные руки обхватывают меня. Его рука скользит вверх, в мои волосы на затылке, тепло и сила его тела окружают меня.

— Мне так жаль, — задыхаюсь я у его плеча, прижимаясь к нему.

— Тебе не за что извиняться, принцесса. Не ты убила её. Это Михаил.

— Но её последнее пристанище... ты не убил...

Он отстраняется, качая головой с кривой улыбкой.

— Ты же мертва, помнишь?

Я отвечаю кривой, печальной улыбкой.

— Так он дал тебе последнее место Никиты...

— Нет. Пока нет.

Моё лицо падает.

— Крис...

— Я сделал выбор, Татьяна, — тяжело рычит он.

Я вздрагиваю, когда его рука собственнически сжимается почти чувственным образом в моих волосах, удерживая меня близко.

— Я получу то, что мне обещали. Но я сделал выбор. И я выбрал тебя.

Я падаю на него, задыхаясь от рыдания, когда его губы врезаются в мои.

— Я всегда буду выбирать тебя, моя принцесса.

Мы просто сидим там, запертые в объятиях друг друга и целуясь, пока убаюкивающий гул реактивных двигателей не начинает клонить меня в сон.

— Кристоф?

Я думала о последних нескольких месяцах. Я прокручивала всё в обратном порядке, с настоящего момента, назад через остров, первые ослепительно суматошные погони. Самолёт, на котором мне завязали глаза и связали меня. Вплоть до того утра, когда он поймал меня.

И кое-что только что бросилось мне в глаза.

— Да? — Мурлычет он, целуя меня в макушку сонной головы.

— Насколько близко я на самом деле была к тому обрыву? Я имею в виду, когда пыталась убежать от машины в тот первый день.

Он молчит. И внезапно я чувствую, как его грудь сотрясается от сдавленного смеха.

Я вскидываю голову, глядя на него с отвисшей челюстью.

— Пожалуйста, скажи мне, что там действительно был обрыв.

Кристоф просто усмехается.

— Ах ты мать твою!

Я бью его по груди, он смеётся, притягивает меня ближе и вжимается губами в мои.