КРИСТОФ

Девственница. Она была, блядь, девственницей, когда я прижал её к земле, стянул её штаны и грубо трахнул её, с рукой на её горле.

Я смотрю вперёд на темный коридор, за угол которого она только что исчезла. Мой пульс гудит в ушах, челюсть скрежещет.

Блядь.

Если бы я знал...

Я тихо рычу.

Было бы ложью закончить эту мысль словами «я бы не трахнул её». Но если бы я знал, что это был её первый раз, я, возможно, не сделал бы это так.

Грубо.

Жестоко.

Душа её, когда я вгонял каждый дюйм члена глубоко в её сладкую маленькую киску.

Дело не в том, что мне не плевать, была ли она девственницей, когда я впервые взял её. Вся концепция «первого раза» или какой-либо святости в сексе никогда не была тем, что я принимал во внимание.

Не с моей подготовкой. Не тогда, когда нам вдалбливали в Синдикате, что секс — это инструмент или оружие, а не выражение любви.

Мне было четырнадцать, когда Михаил запер меня в комнате с женщиной, вдвое старше меня, и сказал «сорвать пластырь».

Я не помню её. Я не помню, как она выглядела, как всё прошло или что вообще случилось. Потому что всё, что я помню — я не хотел этого.

Я очень, очень не хотел этого.

Я не хотел этого и в следующий раз. И в следующий. Я не хотел этого, когда меня заставляли делать это на глазах у остальных из моей учебной группы — всё часть безумной «обусловленности» Михаила.

Обусловленность, когда двадцать человек смотрят на тебя в самый интимный момент. Обусловленность, когда пытаешься трахаться с кем-то, держащим пистолет у твоего виска. Или пока тебя пытают водой.

Это открытый секрет, что у Михаила были другие планы для тех, кто провалился. Молодые, хорошенькие, подающие надежды убийцы, шпионы и диверсанты, которые не могли выдержать жестокости Мика, но были обучены быть обольстителями и обольстительницами. Которых, за неимением лучшего слова, превратили в дрессированных секс-роботов.

Их тихо отправляли для других целей. Они попадали в тёмные места, о которых я старался никогда не думать, становясь игрушками богатых, бесчеловечных кусков дерьма вроде Бориса Цавакова и ему подобных.

Или же ты остаёшься в программе. Ты учишься отключаться от собственной головы, когда дело доходит до нежеланной близости, так же, как ты отключаешься на жестокой физической тренировке или упражнениях, призванных имитировать утопление.

Так что нет. В моей реальности у секса нет святости. И я не рассматриваю девственность как товар или что-то, что нужно ставить на грёбаный пьедестал.

Мои глаза закрываются, пока пульс гудит.

И всё же... почему знание, которое у меня есть сейчас, что я был её первым, превращает мою кровь в огонь. Почему знание того, что я и только я прикасался к ней так, и пробовал её на вкус, и чувствовал, как она извивается и стонет подо мной, принимая всего меня и умоляя о большем, превращает мой член в камень?

И какого хера я все еще стою здесь?

Я бурчу, выходя из оцепенения и внезапно устремляясь по коридору за ней. Я сворачиваю за угол, выходя из теней обратно на многолюдный гала-вечер. Мои тренированные глаза сначала ищут выходы. У неё есть несколько минут форы. Она могла уже покинуть здание.

Но когда я снова обвожу взглядом бальный зал, моя челюсть скрежещет, когда мои глаза останавливаются на вспышке красного и чёрного. Они замирают на плавном изгибе шеи, которую мои глаза и руки узнали бы где угодно, и мой взгляд сужается.

Она у бара. И она не одна.

Расплавленная лава бурлит внутри меня, когда я вижу, как Татьяна смеётся, откидывая голову назад, чтобы хихикнуть над чем-то, что только что сказал один из двух хорошо одетых, похотливо глазеющих молодых людей, прижимающихся к ней.

Нахер это.

Я пробиваюсь сквозь толпу, как акула по открытой воде, не обращая внимания на то, кого я толкаю с дороги, пока внезапно не оказываюсь прямо рядом с ней.

Её смех мгновенно обрывается, и её лицо бледнеет, когда она поворачивается ко мне.

— Пойдём со мной.

Татьяна поджимает губы.

— Сейчас.

— Полегче, приятель.

Мои глаза сужаются, когда я медленно перевожу взгляд с неё на двух уёбков, с которыми она болтала. Один смотрит на меня с ужасом и узнаванием в глазах, его лицо бледнеет, когда он медленно отступает. Его друг, кажется, не разделяет его инстинкт самосохранения.

Я поворачиваюсь обратно к Татьяне и беру её за руку.

— Пошли...

— Я сказал, полегче, нахер.

Моя челюсть скрежещет, и низкое рычание исходит из моей груди. Я медленно поворачиваюсь обратно к более глупому из них двоих.

— Я думаю, тебе стоит уйти.

Он фыркает.

— Отвали, приятель. Мы с Сереной вели чудесную беседу до того, как ты ворвался как...

Друг, выглядящий испуганным, наклоняется, и я слышу, как моё имя шепчут на ухо этому идиоту. Его лицо бледнеет, а глаза расширяются от ужаса.

— О блядь...

— Прочь. И чтобы я никогда больше не видел тебя разговаривающим с ней, находящимся рядом с ней или даже смотрящим на неё. Ясно?

Мне тридцать пять лет. Я прожил жизнь, и у меня было несколько мимолётных, никогда-не-серьёзных отношений до этого. Но я никогда не чувствовал такой собственнической страсти. Ни с одной женщиной, никогда.

Но с Татьяной, просто видя её разговаривающей с этими двумя, во мне бушует нечто жестокое. Это заставляет моего зверя биться о прутья клетки, желая сбросить смокинг, манеры и все эти приличия.

Это заставляет меня хотеть раздеться догола и слепо гнаться за ней в темноте, чтобы оставить её всю себе.

Двое младших парней, смотрящих на меня, быстро кивают.

— Хорошо, сэр, — выпаливает чуть более шустрый из двоих. — Наши искренние извинения. Мы не знали, что она с вами.

— Убирайтесь.

Они чуть ли не спотыкаются о себя, убегая прочь сквозь толпу.

Татьяна фыркает.

— Что это, блядь, вообще за мужланские выходки…

Она ахает, когда я разворачиваюсь, грубо и собственнически хватая её за бедро и рывком притягивая к себе.

— Давай проясним кое-что раз и навсегда, — мрачно шиплю я. — Мы с Анастасией Яванович не пара и никогда не были парой или близки в каком-либо грёбаном смысле, о котором ты думаешь. Её отец — Бранко Яванович, глава Братвы Яванович, которую она однажды унаследует. Вот откуда я её знаю, и над чем мы вместе работали в этом отношении.

Татьяна сглатывает, закусывая губу.

— Ясно?

Она быстро кивает.

— Отлично. А вторая часть заключается в том...

Она поскуливает, когда моя рука сжимается, а вторая поднимается, чтобы обхватить её подбородок. Я наклоняю её лицо вверх к моему, монстр рвётся к прутьям внутри, пока я борюсь, чтобы не сорвать с неё платье прямо здесь, чтобы трахнуть её, пока она не закричит моё имя.

— Вторая часть заключается в том, что ты — моя.

Она дрожит, но её глаза вспыхивают тем вызывающим огнём.

— Ты не владеешь мной...

Она ахает, когда я разворачиваюсь, хватая её за запястье и грубо таща за собой. Толпа расступается вокруг нас, когда я несусь к другому арочному проёму на этой стороне бального зала. Пройдя через него, мы маршируем по другому тёмному коридору и за ещё один тёмный угол, прежде чем я останавливаюсь, разворачиваюсь и прижимаю её к стене.

— Я запер тебя на грёбаном частном острове как свою личную игрушку, — хриплю я в дюйме от её рта, наслаждаясь тем, как она дрожит рядом со мной. — Так что очень даже владею.

И затем, как пуля, меня осеняет. Не то, что она была «нетронутой» до меня, заставляет меня хотеть её ещё сильнее. Не то, что я был её первым.

А то, что я, чёрт возьми, буду её последним.

Моя рука обхватывает её челюсть, приподнимая этот дразнящий рот прямо перед тем, как я прижимаюсь своим к нему. Я целую её дико; наказываю. Я целую её так, будто она, блядь, принадлежит мне, и мне нужно заклеймить своё имущество синяками на её нежных губах.

Она тает в моих руках, нетерпеливо хныча, когда мой язык погружается в её рот. Я захватываю её язык, прижимая её к стене позади, пока овладеваю её ртом. Моя кровь ревёт в ушах. Потребность обладать ею и напомнить ей, что она вся моя, почти непреодолима.

Эта собственническая страсть — чужое чувство для меня — эта нахлынувшая потребность убедиться, что она понимает, что она моя и только моя. Как и потребность дать ей знать, что я весь её.

Но мне это нравится. Очень.

Я стону ей в губы, когда моя рука скользит с её бедра вниз. Я хватаю подол её платья, и она вздрагивает, резко ахая мне в рот, когда я смело задираю платье до её бедра.

— Подожди, — бормочет она, отстраняясь от моего поцелуя. — Что ты...

Её глаза вылезают из орбит, когда моя рука скользит по её трусикам, проскальзывает внутрь и затем скользит вниз между её ног. Мой палец глубоко погружается в её влажную маленькую киску.

— Кристоф! — Она давится вдохом. — Что ты...! Люди могут...!

Как раз в тот момент, когда я погружаю ещё один палец в её щель, моя рука на её челюсти внезапно поднимается, чтобы грубо зажать её рот. И её глаза становятся просто огромными.

Её тело прижимается к моему, и я чувствую, как её задыхающийся стон удовольствия гудит в мою ладонь. Мои пальцы изгибаются глубоко, большой палец медленно, с нажимом кружит по её пульсирующему клитору. Татьяна крепко цепляется за меня, её глаза огромны, а тело дрожит.

— Ты — моя, принцесса, — хриплю я, опуская рот к её уху и покусывая мочку. — Я нашёл тебя. Я забрал тебя. И теперь ты, блядь, принадлежишь мне и только мне. И не пытайся спорить со мной, потому что я отлично знаю, что это заводит тебя сильнее, чем когда-либо прежде. Я знаю, что тебе нравится быть моей — моей пленницей. Моей игрушкой. Моей шлюхой для траха.

Она издаёт дикий, гортанный стон в мою руку, её глаза закатываются от удовольствия, когда она обмякает в моей руке.

Я выскальзываю пальцами из её киски, но только для того, чтобы схватить её трусики и стянуть их вниз до бедра. Её глаза расширяются ещё больше, и она ахает, когда я расстёгиваю ремень и тяну молнию на брюках. Я достаю свой тяжёлый, каменный член и провожу головкой по её внутренней стороне бедра.

Внезапно до неё доходит, что здесь происходит. Она начинает барахтаться, её рука поднимается, чтобы оторвать мою руку от её рта и раскрасневшихся щёк.

— Кристоф! Люди могут услышать...

Она поскуливает, когда моя рука снова зажимает её рот, а моя находит её ухо.

— Тогда тебе лучше молчать.

Моё колено раздвигает её бёдра. Моя набухшая головка скользит между её влажными губами. Я хватаю её за бедро и одним толчком хороню каждый дюйм моего пульсирующего твёрдого члена глубоко внутри неё.

Татьяна кричит в мою руку.

Я стону, бёдра напрягаются, когда я медленно вытаскиваю свой член, наслаждаясь каждым миллиметром её киски, так жадно льнущей ко мне. Моя блестящая головка члена выскальзывает, чтобы потереться о её клитор, заставляя её взвизгнуть, прежде чем я снова погружаюсь в неё, жёстко.

Глубоко.

Безжалостно.

Я крепко сжимаю её бедро, трахая её, прижимая её к стене с каждым мощным толчком. Она вскрикивает под моей ладонью, и я стону, когда чувствую, как её зубы впиваются в основание моей ладони.

Но я продолжаю толкаться — я продолжаю входить в неё, без пощады. Она стонет и взвизгивает всё громче и громче в мою руку, трясясь и дрожа рядом со мной, пока я чувствую, как её липкое возбуждение капает на мои яйца.

— Лучше молчи, — рычу я ей в ухо. — Чтобы кто-нибудь не вышел из-за угла и не увидел, как тебя трахают, как маленькую грязную шлюшку. Умоляющую о моём члене, пока все эти шикарные грёбаные люди толпятся вокруг, отпуская глупые шутки за углом.

Её глаза расширяются и закатываются, её дыхание горячее на моей руке. Её пальцы с лихорадочной энергией вцепляются в мою рубашку, притягивая меня ближе, желая меня глубже.

— Подумай о том, как они были бы шокированы, увидев, как ты доишь мой член, как жадная маленькая девочка, жаждущая, чтобы моя сперма наполнила твою маленькую киску и капала по твоим бёдрам.

Татьяна начинает трястись, её киска пульсирует вокруг моего ствола, пока её ноги начинают дрожать. Её стоны становятся распутными и дикими, громкими под моей сжатой рукой на её рту. Мои мышцы напрягаются, огонь внутри меня ревёт и превращается в адское пламя, пока я долблю её. Мои зубы находят её шею, проводя по нежной коже и кусая, оставляя следы.

Оставляя своё клеймо на её коже, так же, как я оставлю свою сперму глубоко внутри неё.

Её тело напрягается и сжимается. И внезапно, когда я вхожу сильно до упора и сильно кусаю место, где её шея переходит в ключицу, она взрывается для меня.

Татьяна кричит в мою руку, извиваясь и содрогаясь рядом со мной. Она сжимается, а затем обмякает, её тело тает вокруг меня, пока я не могу больше сдерживаться.

Я никогда не буду сдерживаться с ней.

Я стону, погружаясь глубоко, жадно прижимаясь ртом к её шее, пока мои яйца изливают сперму глубоко внутри неё.

Моя рука соскальзывает с её рта. Но прежде чем она успевает вздохнуть, мои губы обжигают её. Её руки обвивают мою шею, когда я подхватываю её в свои объятия.

— Поехали домой, — тихо рычу я.

Не «ко мне домой». Не «на остров».

Просто домой.

Потому что, каким бы безумием это ни казалось, впервые мой дом, моё убежище и мой остров действительно ощущаются как один.

Дом.

С ней.