КРИСТОФ

Тринадцать лет назад; 22 года:

— Не могу поверить, что ты пропускаешь вечер боев, приятель.

Я усмехаюсь. — Оу, ну, смотри на светлую сторону, Оливер. На этой неделе у тебя может быть реальный шанс без меня.

Оливер усмехается.

— Мой гениальный план — всегда сначала выставлять тебя против Ноэля, чтобы ты сбил с него спесь.

— Не уверен, что у меня есть интерес сражаться в твоих битвах.

Он смеется. Я усмехаюсь.

С его стороны это довольно умный ход. Кроме того факта, что Оливер и Ноэль Рэнсом, кажется, постоянно грызутся друг с другом в стиле «враги-друзья» — из-за оценок, девушек, машин или вообще всего, из-за чего можно бороться, — отец Ноэля был покойным и великим Колином Рэнсомом, чемпионом Великобритании по боксу.

В их вечной борьбе есть способы, которыми Оливер может победить Ноэля.

Бокс — не один из них.

— Жаль, что в итоге приходится пропустить, — вздыхаю я, мои мысли переключаются на обычные пятничные вечера, которые мы проводим ввосьмером, и на связанные с этим традиции.

— Просто нужно уладить кое-что по работе.

Оливер замолкает. Это его способ не одобрять мою линию работы: то есть, делать грязную работу для Бориса Цавакова, связанного с Братвой олигарха, на которого я работал последние пару лет. Но если Оливер не одобряет это, я могу только представить, если бы он узнал настоящего меня.

Убийцу.

Кошмар.

Букаваца.

Но он оставляет это. В этом и есть прелесть того, что мы, восемь человек, каким-то образом стали друзьями. Хотя мы из разных слоев общества, каким-то образом — даже Ноэль и Оливер — мы все друзья.

Правда в том, что ключевая фигура всего этого — наш друг Томас. Именно он, кажется, собрал нас всех вместе на первом курсе Лордс-колледжа, хотя по любым меркам большинству из нас восьмерых не следовало бы быть друзьями.

Есть такие люди, как Оливер, выходцы из высшего общества, привилегий и богатства. Томас тоже из этого мира, и Брэддок Маккрид. Как и Ларс Ульстед, происходящий из королевской семьи. Но отсюда всё становится более серым.

Есть Ноэль, выросший в рабочем классе, но также принадлежащий к тому же миру, что и Томас. Его отец, Колин, был личным тренером семьи Эшфорд, что означало, что Ноэль вырос в этом мире вместе с Томасом, почти как брат. Фактически, именно щедрость отца Томаса, Джеффри Эшфорда, и любовь к Ноэлю позволили ему поступить в престижный — и дорогой — Лордс-колледж.

Затем всё переходит от серого к черному, когда мы доходим до таких людей, как я. Мои друзья даже не знают и половины моего прошлого. Но они знают, что я здесь, в Лордс-колледже, за деньги Бориса Цавакова, который решил, что ему будет выгодно иметь капитана с высшим образованием в одной из лучших бизнес-школ мира.

Вместе со мной в тени есть такие люди, как Адриан Кросс, недавно коронованный глава мафии Кросс. И, конечно, Мэддокс Рук, который представляет собой темную, загадочную тайну для всех нас.

И все же мы все друзья. И по вечерам пятницы мы собираемся на ужин и пару пинт, прежде чем отправиться в секретную заднюю комнату нашего любимого паба на вечер боев — что, по сути, означает, что мы разбиваемся на пары и боксируем, пока не останется один победитель.

Почти восемьдесят процентов времени это Ноэль. Но, честно говоря, было бы ближе к пятидесяти процентам, если бы я не сдерживался.

Томас всегда любил говорить, что в каждом из нас, есть и король, и злодей. Отсюда и наше название: Короли и Злодеи.

Это не клуб. Нет гребаных членских карточек или какой-либо подобной херни. Это просто сообщество мужчин, которые однажды будут править миром — либо из залов заседаний, либо из тени.

— Ну, — прочищает горло Оливер. — Тебя будет не хватать.

— Может, подставишь Рэнсому подножку на лестнице и вычеркнешь его из списка на сегодня. Тогда ты не будешь так сильно по мне скучать.

Он усмехается. — Будь осторожен, приятель.

— Ты тоже. Береги себя от того знаменитого хука правой Рэнсома.

Я вешаю трубку с улыбкой. Этой дружбы и товарищества я не особо ожидал в жизни. Немного этого было, когда я был панк-пацаном, игравшим плохой рок-н-ролл с Джексоном Хэвоком — тем самым Джексоном, чья новая группа, Velvet Guillotine, только что стала платиновой и в США, и в Великобритании.

Но этого не было уже много лет. В кошмарной академии Михаила не было товарищества. Там не заводили друзей. Заводили соперников. Там сражались насмерть, буквально, чтобы подняться на вершину.

И ты не заводишь много прочных дружеских отношений, будучи самым страшным наемным убийцей на земле.

Я засовываю телефон обратно в карман и смотрю на темное, мрачное серое многоквартирное здание. Моя улыбка исчезает.

Нехорошо быть дома.

Это не я «снимаю маску». Я просто переключаюсь на другую — снимаю фасад, который надеваю перед друзьями «Королями и Злодеями», и надеваю ту, которую ношу.

Обе, чтобы спрятать демона внутри.

Нахмурившись, я захожу в вестибюль здания через дверной проем, в котором, я полагаю, когда-то была стеклянная дверь.

В этом районе.

Мимо стен, испещренных граффити, я пропускаю давно сломанный лифт и поднимаюсь по лестнице на четвертый этаж. У двери в квартиру моей матери я делаю последний вздох и затем стучу.

— Кристоф!

Хмурый взгляд мгновенно испаряется при звуке голоса моей шестилетней сестры. Я усмехаюсь, когда замки отодвигаются, а затем внезапно дверь распахивается, и вот она.

— Привет, Ник-нак.

Она хихикает, бросается мне в объятия и крепко обнимает.

— Ты здесь! Мама сказала, ты не приедешь до завтра!

Я подмигиваю, целуя ее в щеку.

— Ну, сюрприз!

Она ухмыляется, подпрыгивая с ноги на ногу, и тянет меня через дверной проем в квартиру. Я закрываю дверь, запирая все четыре замка, и делаю себе пометку заняться тем, чтобы нанять кого-нибудь присматривать за ними. Этот район всегда был опасным, но сейчас он выглядит агрессивным.

— Мам! Крис здесь!

Моя мать поворачивается от запаха лука над плитой, чтобы улыбнуться мне. Это довольно приятная улыбка, хотя она совсем не похожа на прием, который я только что получил от Никиты. Я пересекаю кухню и легко обнимаю ее, прежде чем она отстраняется, возвращаясь к своему луку.

Мы никогда не были особенно близки.

Раньше я задавался вопросом, не потому ли, что она видит во мне моего отца. Интересно, если бы она посмотрела мне в глаза и увидела те же голубые, от которых когда-то истекала кровью и плакала. Или, возможно, я был просто постоянным напоминанием о выборах, которые ей пришлось сделать в жизни.

Мы никогда не были богаты даже в самом широком смысле в России. Но когда она была вынуждена бежать со мной, ища рабочую визу в Великобританию, где у нее были какие-то дальние родственники, мы всё оставили. И здесь она была этим: уборщицей, живущей в трущобе, готовящей лук на потрепанной плите.

Возможно, раньше я злился, что, когда она смотрела на меня, в ее глазах появлялись гнев и страх из-за того, кем и чем я для нее являлся. Но затем я вырос.

Я стал холоднее и более отстраненным.

Затем я просто отпустил это.

Никита — другое дело. Хотя она дочь Мика, от моей матери. Хотя Мик давно ушел, а моя мать отказывается подписывать какие-либо документы о разводе.

Она — самое любящее существо, которое я знаю. И она моя семья.

Когда она смотрит на меня, она видит Криса, ее брата, старше на четырнадцать лет, который живет в гламурном Лондоне и учится в модной бизнес-школе.

Она не видит монстра.

Убийцу.

Обученный наемник.

Букаваца, который живет под ее кроватью, когда ей снится кошмар.

Просто Криса.

— Что ты мне принес!

— Никита! — ругает моя мать, размахивая кухонной ложкой перед моей сводной сестрой.

Я просто усмехаюсь.

— Я принес кое-что для каждого из вас.

Глаза моей матери немного твердеют, когда она поворачивается, чтобы посмотреть, как я вытаскиваю толстый конверт из кармана куртки.

Давать матери деньги стало для меня точной наукой. Я бы дал ей миллион фунтов и перевез их из этой дыры сегодня же вечером. Но ее гордость не позволяет ей принять это. Та же гордость, что не позволяет ей подписать развод, которого Мик требует от нее уже шесть лет.

Но с другой стороны, она выживальщица. Она возьмет деньги, если это не пересечет воображаемую линию «гордости» — а эта линия колеблется, как прилив. Так что мне приходится гадать и стараться подобраться как можно ближе к этой абсолютной максимальной сумме, не превышая ее, иначе она откажется от конверта.

Сегодня я положил двадцать две тысячи фунтов; наличными.

Она смотрит на конверт, когда я протягиваю его ей. Наступает пауза — ее обычное выступление взвешивания. Но затем она берет его, слегка прикидывая вес, прежде чем открыть. Ее большой палец скользит по торцам пачек пятидесятифунтовых банкнот, и ее бровь приподнимается.

Она загибает верх конверта обратно и засовывает его в карман фартука.

Я сдерживаю желание явно отпраздновать эту победу.

— А для тебя, моя Ник-нак...

Я кружусь и вытаскиваю маленькую шкатулку для украшений из другого внутреннего кармана куртки. Глаза Никиты загораются. Моя мать сужает глаза скептически.

— Если это блестящее, ты знаешь, она не может носить это на улице. Это привлечет...

— Это не блестящее, мама.

Я поворачиваюсь к сестре и протягиваю руку, в которой держу коробочку.

— Но это особенное.

Я смотрю, улыбаясь, как она разрывает ее и ахает при виде маленького кольца с украшением в виде детали пазла.

— Вау! Мам, смотри!

Моя мать, кажется, одобрительно кивает, видя отсутствие броскости.

— Оно очень красивое, рыбка.

Я киваю, возвращаясь, чтобы впиться взглядом в счастье на лице моей сестры, когда она надевает кольцо.

— Крис, я люблю его!

— Отлично, — сияю я, когда она крепко обнимает меня.

— Рыбка, почему бы тебе не пойти посмотреть телевизор на минутку. Мне нужно поговорить с твоим братом.

Никита обнимает меня еще раз, улыбаясь от уха до уха, прежде чем убежать в гостиную.

— Мам, это не...

— Очень красиво, Кристоф, — моя мать слабо, но искренне улыбается. — Может быть, она сможет носить его на цепочке, да? Под рубашкой.

Я киваю, поворачиваюсь и открываю холодильник, но не нахожу там многого.

— В морозилке есть водка.

Я киваю, засовываю руку и вытаскиваю холодную дешевую бутылку.

— Налить одну или две?

Она качает головой. — Не мне.

Я наливаю немного в стакан, медленно отпиваю и морщусь, пока она готовит.

— У вас всё в порядке?

Она молча кивает.

— Ты знаешь, для меня это не проблема. Скажи, черт возьми, слово, и я...

— Богохульство, Кристоф!

Я вздыхаю.

— Скажи слово, и я перевезу вас обеих куда захотите.

— Нам здесь хорошо.

— Как же, черт возьми, хорошо. Район выглядит опасным снаружи.

— Мы в порядке, Кристоф.

— Мама, я говорю тебе, покажи место на карте, и я все сделаю. Сегодня же вечером. Вы можете жить где угодно. Тебе не пришлось бы работать, Никите не пришлось бы сидеть дома, когда темнеет... —

— Михаил хочет, чтобы она пошла в академию.

Слова бьют меня как пощечина. Я моргаю, замыкая на стольких уровнях — во-первых, что она разговаривает с этим куском дерьма. Но самая большая часть поднимает голову, как дракон.

— Что, — рычу я.

— Михаил...

— Черта с два, она пойдет, — рявкаю я.

Она резко поворачивается, сверля меня взглядом.

— Ее отец думает, это будет...

— Ее отец — социопатический, манипулятивный, злой кусок...

На этот раз то, что ощущается как пощечина, — действительно пощечина. Я стою в шоке, мое лицо горит от ладони матери. Она яростно сверлит меня взглядом.

— Ты не будешь так говорить о своем отце...

— О, отвали, Юля.

Она выглядит ужаснувшейся от моей ругани, но скрежещет зубами.

— Михаил не мой, блять, отец, — плюю я.

— Ну, он отец Никиты! И он мой муж...

— Который уже шесть лет долбится в твою дверь, требуя, блять, развода! Его нет, мам! Мика, блять, нет.

На кухне воцаряется тишина. Из гостиной доносится музыкальная заставка «Мой маленький пони», пока мы с мамой сверлим друг друга взглядами.

И затем наконец она громко фыркает. Она качает головой, а затем выхватывает водку из моей руки.

— Давай сюда.

Она делает большой глоток, выдыхает и снова смотрит на меня.

— Он хочет, чтобы она пошла.

— Этого не случится.

— Это не твое решение...

— Это безумие Михаила — не школа, — рычу я. — Там жестоко и грубо, и...

— Я знаю, что это за школа, — тихо и холодно говорит она. — Но посмотри, куда это привело тебя.

Я качаю головой.

— Это жестоко, грубо и безжалостно, и это для мальчиков, которых вербуют. А девочки...

Моя челюсть скрипит, яркая ярость нарастает во мне, когда я прокручиваю то, что хотел бы не видеть. То, что я видел и слышал в кошмарной академии Михаила.

Как проект Лебедь; где молодых девушек учили быть и убийцами, и соблазнительницами.

Моя рука сжимает столешницу так сильно, что она почти ломается.

— Она не пойдет в это место.

— Кристоф, это не твое...

— Никита! — реву я, поворачиваясь к коридору в гостиную.

— Это не то, что ты думаешь! — кричит моя мать, прыгая передо мной и качая головой.

— Ты думаешь, я не знаю, что происходит в том месте? Ты думаешь, я бы отправила свою дочь в такое место? — давится она.

Я скрежещу челюстью.

— Она не будет делать то, что, я знаю, ты думаешь. Михаил говорит...

— Михаил говорит исключительно ложь.

— Она его дочь, Кристоф, — резко бросает она. — Я знаю, он тебе не очень нравится...

— Это одно из описаний...

— Но ты не можешь думать, что он отдаст свою дочь в такую программу.

Я отвожу взгляд.

— Она будет учиться, и да, ее научат некоторым вещам, которым учили тебя, — вздыхает мама. — Но через несколько лет Михаил хочет отправить ее на ускоренную программу обучения и поступление в университет. Может быть, даже в Лордс-колледж.

Я отвожу взгляд

— Пожалуйста, Кристоф.

Ее рука снова касается моей щеки — на этот раз мягко.

— Пожалуйста. Выслушай, что я говорю, и поверь мне, да?

— Крис?

Я моргаю, поворачиваясь и видя Никиту, стоящую в дверях кухни, накручивающую новое кольцо на палец.

— Всё в порядке?

Я широко улыбаюсь, приседаю и крепко обнимаю ее.

— Всё в порядке, Ник-нак. У нас всё в порядке.

— Да, — говорит моя мать, сжимая ее руку и надевая улыбку. — Теперь мы едим, хорошо?

Всё будет хорошо.

Кроме того, что не будет. Потому что год спустя моя мать мертва, а Михаил и Синдикат Призрак проглатывают мою маленькую сестру целиком.