КРИСТОФ

Мой пульс все еще скачет, когда я сажусь в кресло в стиле Адирондак на террасе с видом на воду. Мои руки все еще подергиваются от охоты — от погони.

От поимки ее.

Что-то темное и голодное бродит под поверхностью моей кожи. Жаждущее большего. Желающее этого снова. Испытывая голод по ней.

Так было уже неделю, с того утра, когда она поняла, что я оставил дверь в ее комнату открытой. В тот день, когда мне так отчаянно хотелось, чтобы погоня была настоящей, я сделал её настоящей. Я сделал её настоящим бегством для нее — побегом.

И это сработало именно так, как задумывалось. Она бежала быстрее. Она боролась со мной сильнее. Она стонала глубже и извивалась более восхитительно. Она скулила более нетерпеливо.

Она кончала сильнее.

И вот во что превратился каждый последующий день. Мы в новом развратном ритуале, где она просыпается, обнаруживает свою дверь «загадочно» незапертой и срывается с места.

А я преследую.

Я ловлю.

Я утоляю жажду своим ртом на ее сладкой маленькой киске или своим членом, изливающим сперму ей в глотку. Или на ее кожу, когда она извивается от удовольствия.

После мы возвращаемся в дом. Я делаю вид, что отвожу ее в ее комнату.

Но дверь остается незапертой, и она знает это. Так же, как она знает к этому моменту, что нет никакой случайности или недосмотра в том, что по утрам она не заперта. Или как она знает, что ей, по сути, разрешено свободно ходить по дому.

Это игра, в которую мы оба играем. Темная, изменчивая, вязко сырая и, безусловно, больная игра.

Но мы оба в ней. Мы оба подсели, как наркоманы, на трепет и прилив сил от этого, и мы оба это знаем, хотя никогда открыто не говорим об этом.

Именно её собственные дополнения заставляют мою кровь гореть, как реактивное топливо. Её собственные повороты сохраняют охоту захватывающей.

В некоторые дни это утро, когда она «сбегает». В других случаях ночью или в середине дня. Два дня назад, после утренней погони, которая закончилась тем, что она стояла на четвереньках с моим ртом на ее киске, я отвел ее обратно в ее комнату.

Десять минут спустя она снова сорвалась с места. Та закончилась тем, что ее язык был на моих яйцах, прежде чем моя сперма разлилась по всей ее груди.

И так это продолжается день за днем. И чем все закончится?

У меня нет гребаного понятия.

Все, что я знаю, — мои дни наполнены погоней за чем-то, что я никогда не ожидал найти: добычей, которая заставляет меня хотеть охотиться. Добычей, которая жаждет этого так же сильно, как и я. Но здесь нет никакого гениального плана. Нет конечной цели. Есть только одно: держать ее здесь.

Держать ее моей.

Я вздыхаю, откидываясь в кресле, глядя на воду, окружающую мой дом на острове. Это место — земля, по крайней мере — когда-то принадлежало моей семье. Моему финскому деду принадлежало это место, и у него был скромный дом на берегу недалеко от того места, где сейчас стоит нынешний дом.

Нацисты отобрали его у него во время Второй мировой войны. После войны, когда Россия превращалась в Советский Союз, а Финляндия пыталась понять, что, черт возьми, делать, вся эта область — озеро, окрестные холмы и остров — стали предметом спора и были «возвращены» уходящим на пенсию генеральным директором горнодобывающей компании.

Я был готов дать ему всё, что он захочет, за нее. Пока не провел исследование и не собрал всё воедино. Пока не понял, что «Эрно Корхонен» когда-то был «Карлом Шмидтом», старшим офицером СС.

После этого я дал ему ту же сделку, что и куски дерьма, на которых он работал, дали моему деду: я приставил пистолет к его лицу, сказал ему, что остров теперь мой, и предложил ему возможность «доплыть до него».

Мой дед плавал намного лучше, чем Карл.

У меня было больше денег, чем я знал, что с ними делать, когда я работал на Михаила. Но когда меня внедрили в организацию Бориса, я должен был быть многообещающим, голодным молодым солдатом. Для Бориса остров был просто чем-то, что было в моей семье. Когда я оставил Мика позади и погрузился в империю Цавакова, зарабатывая еще больше денег, я использовал возможность, чтобы построить дом и лодочный сарай.

Теперь это мое убежище. Это мое уединение. И почти никто здесь никогда раньше не был.

Особенно женщина.

Я снова выдыхаю, глядя на неподвижность озера. Но мои мысли затуманены. Не только Татьяной. Но и голосовой почтой, которую я получил несколько часов назад от Бориса, о том, что ему нужно поговорить со мной.

Вот вам и убежище, и уединение. Вот вам и мой скрытый остров вне круговорота остального мира, где мы с Татьяной можем просто играть в эти больные игры.

Я разблокирую телефон и звоню Борису в его главный дом по рабочей линии. Помимо некомпетентности, Борис комично параноидален по поводу того, что «правительство» или его «враги» шпионят за ним. Ирония в том, что когда-то за ним действительно шпионили — я, для Михаила. Но теперь я знаю его системы и его организацию вдоль и поперек.

Никто не прослушивает телефоны Бориса.

У империи Цавакова, безусловно, есть враги. Но Борис любит воображать себя главной шишкой в мире Братвы, несмотря на то, что он не является Братвой. Конечно, у него есть свои пальцы в незаконных пирогах повсюду. Но это бизнес в России. Преступность Бориса заключается во взяточничестве местных чиновников за разрешения на строительство для его строительной империи. Возможно, в подкупе нескольких инспекторов и чиновников.

И все же он расхаживает так, будто он, блять, Тони Монтана.

Уже одно это было бы достаточно забавно. Но он втянул в это своего сына, Мишу, своего рода как реквизит. И это приводит меня в ярость.

Миша — хороший парень. Даже при брутальной, жесткой любви его дерьмового отца, который так его воспитал. Даже в четырнадцать Миша — крупный парень. Он крепкий и мускулистый. Но его ожесточили с очень юного возраста, чтобы он мог выставлять напоказ своего сына как реквизит — как некоего крутого парня и дамского угодника.

Крутизны, которой у самого Бориса нет ни капли.

К счастью, он сейчас вне дома своего отца, наконец-то в школе-пансионе в престижной Академии Оксфорд-Хиллз на первом курсе.

Телефон поднимают с щелчком, а затем тишина.

— Империя Цавакова. Можешь поцеловать кольцо или задницу.

Я широко улыбаюсь, когда слышу голос Миши, отвечающий на телефон отца.

— Разве ты не должен быть в школе?

— Ты понимаешь, что при том количестве денег, которое мой отец вбухивает в это место, я мог бы буквально просто ходить по кампусу голым весь день, прогуливая занятия и обкуриваясь, и я, вероятно, все равно закончил бы с отличием, да?

Я вздыхаю, закатывая глаза.

— Можешь попробовать, если хочешь. Но я бы еще раз проверил эту теорию.

Академия Оксфорд-Хиллз, расположенная в идиллической английской сельской местности, возможно, является лучшей частной подготовительной школой в мире. И Борис, возможно, швыряется серьезными деньгами — как и очень даже связанные с Братвой родительские фигуры двух лучших друзей Миши, Ильи Волкова и Лукаса Комарова, которые также являются первокурсниками в ОХА.

Но даже с кровавыми деньгами Братвы, разбрасываемыми как дождь, нужно быть умным, чтобы поступить в ОХА. Не просто богатым. Не просто связанным. Да, другие ученики там — сыновья и дочери мировых лидеров, буквально королевских особ и титанов корпоративного и банковского мира. Но они также очень умны. И если Миша думает, что сможет пройти на халяву из-за денег своего отца, это будет моей работой — лопнуть этот пузырь.

Немедленно.

— Слушай, Миша, ОХА — это возможность, которую ты даже не можешь начать постигать...

Он начинает смеяться. Я хмурюсь.

— Кристоф, расслабься, чувак. Я тебя разыгрываю. Я в восторге, что я там, и я всё понимаю. Поверь мне, я буду доминировать в этом месте.

Я усмехаюсь.

— Никаких прогулов?

— Нет.

— И никаких прогулок в голом виде.

— На этот счет еще нет решения.

Я усмехаюсь, а затем мой лоб хмурится.

— Мне все же любопытно, что ты делаешь в доме своего отца через месяц после начала занятий.

— Эх, папа хотел, чтобы я пошел с ним на собрание совета директоров. Ну, знаешь, всё это обучение тому, как однажды стать королем.

Скорее, убедиться, что все его приспешники видят, какой у него замечательный, сильный, красивый сын. Сын в ОХА. Сын, который уже вовсю делает засечки на спинке кровати, считая девчонок.

Потому что Борис заставил его пойти к проститутке на его четырнадцатилетие. Потому что он гребаный психопат.

Я скрежещу зубами, отгоняя эту ярость до другого дня.

— Точно. Обучение короля. Всегда важно.

— Эх, всё нормально. Думаю, мне больше нравится, когда тренируешь меня ты.

Я усмехаюсь. — Тебе больше нравится, потому что мои уроки — по рукопашному бою и стрельбе.

— Ну, да, без блядства. Вот почему мне этого не хватает, когда тренируешь не ты.

Я усмехаюсь. — Я тоже, Миша.

— О, черт, я, кажется, еще не говорил тебе. Тот дом, который дядя Ильи нам организовал в кампусе?

Я качаю головой с улыбкой. Как будто для консервативной, старой элиты ОХА и так не станет огромным потрясением появление в этих стенах троих изворотливых малолетних наследников королей Братвы и олигархов. Дядя и опекун Ильи, Юрий Волков, глава Волковской Братвы, провернул какую-то закулисную сделку, чтобы позволить Мише, Илье и Лукасу жить в бывшем особняке президента школы, а не в обычном студенческом общежитии.

Как дать базуку годовалому ребенку. Но что, блять, я знаю.

— Я слышал, он довольно классный.

— Чувак, это убойно. Вечеринки будут просто, блять, безумными, Крис.

— Миша...

— Тебе нужно приехать в гости! Мы закатим настоящую вечеринку!

Я закатываю глаза, улыбаясь.

— Да, алкогольные игры с первокурсниками. Это определенно в моем списке дел.

— Убийца кайфа.

— Кто-то должен быть взрослым.

— Только не я.

Я усмехаюсь. Это чудо, что Миша вышел таким, какой есть, учитывая его никчемного отца и ужасы его начала в этом мире. Однажды мне придется искупить то, как я по приказу Бориса заметал те жестокие начала его существования.

Однажды.

— Эй, мой папа здесь, кстати. Хочешь поговорить с ним?

Совсем нет.

— А я-то думал, теперь ты главный.

Он усмехается.

— Однажды, Кристоф.

Я улыбаюсь.

— Эй, Крис, сыграешь правильно — может, я оставлю тебя, когда займу трон.

Я громко смеюсь.

— Салага.

— Увидимся позже, Кристоф.

— Эй, Миша.

— Да?

— Держи свои штаны, блять, на месте, ладно?

— Чувак, никаких обещаний. Пока.

Я улыбаюсь себе, когда телефон замолкает. Улыбка исчезает, когда хриплый, пропитанный сигарами и водкой голос Бориса рявкает мне в ухо.

— До меня дошли слухи, Кристоф, — хрипит он.

Я готовлюсь к какому-нибудь фрагменту устаревшей информации о конкурирующей компании или чему-то об одной из семей Братвы, с которыми он воображает себя «плохим» наравне.

— О да, босс?

— Да. Что ты работал на кое-каких старых друзей.

Мои глаза сужаются, я напрягаюсь.

Дерьмо.

— Чтобы ты ни слышал, это только слухи...

— Кристоф, не оскорбляй меня. Я знаю, что ты работал на Михаила.

Михаила, которого Борис знает в светском обществе. Борис полностью осведомлен, что Михаил управляет своей тренировочной академией. Он просто слишком туп, чтобы увидеть связь между тем, что я работал на синдикат, прежде чем волшебным образом попасть в его организацию.

Но это всегда было частью плана Мика. Я получаю доверие изнутри. Он становится друзьями с Борисом снаружи, отводя любые подозрения, которые могли бы возникнуть у Бориса.

Я вздыхаю.

— Борис, любая работа, которую я делал или не делал, была услугой. Не более того.

Он хмыкает. — Я не ищу доли твоих кровавых денег, Кристоф. Но я слышал другой слух.

Я молчу.

— Я слышал, что Михаил и его сучка делают ход на Братву Балагула, теперь, когда Петр Фэрист мертв.

Моя челюсть сжимается.

— Они пытались убить девчонку Фэрист, знаешь ли.

Мои зубы скрипят.

— Я слышал те же слухи. Но я полагаю, что они действительно убили ее, Борис.

— Нет. Я слышал другое. Слухи, которые я слышу, что им не удалось убрать ее из наследования.

Что-то грызет мои чувства, царапая мой разум. Мне не нравится, что это вообще слух.

— Она мертва, Борис, — бормочу я ровно. — Я полагаю, Яну уже делают главой Балагулы.

Мне никогда не объясняли этого прямо, но Яна неосторожна, и ее легко читать. Я знаю, что план был таким: с Петром мертвым, убийство Татьяны сделало бы Яну новой короной семьи — учитывая, что она вступила в брак, и нет живого наследника, чтобы претендовать на трон.

Как только она окажется на троне, она каким-то образом введет Михаила — вероятно, притворится, что выходит за него замуж или что-то в этом роде. Как только они оба будут «внутри», я уверен, план состоял в том, чтобы очистить совет от всех, кроме лоялистов. По крайней мере, я бы так и сделал. И тогда, наконец, у Мика будет его гребаная Братва, которую он добивается уже десятилетиями.

— Нет, нет, Кристоф. У меня есть источники, близкие к совету, который управлял Балагулой. Есть несогласные, которые думают, что она не...

— Девушка мертва, Борис.

Дерьмо.

Слова вырываются слишком быстро. Слишком поспешно. Слишком очевидно. Я опустил свои стены, и даже такой идиот, как Борис, может это видеть. Он делает паузу на несколько секунд, но я знаю, что ущерб нанесен.

— Твоей рукой, — тихо подначивает он.

— Нет. Конечно, нет.

— Тогда я думаю, возможно, эти слухи правдивы. В таком случае, она держит ключи от королевства, Кристоф. Ты знаешь порядки Балагулы. Она женщина-наследница, что означает, что ей нужно выйти замуж, чтобы взойти на трон.

Мои глаза сужаются.

— Подумай об этом, Кристоф. Человек мог бы найти ее, приручить ее, жениться на ней и стать очень очень могущественным и богатым.

— Борис, я уверен, она уже мертва...

— Найди ее, — внезапно рявкает он, заставляя меня нахмуриться. — Для меня, Кристоф.

Мои глаза сужаются в щелочки и я вижу красный цвет.

Борис усмехается, не подозревая о ярости, которую он во мне пробудил.

— Я имею в виду, черт возьми, даже без активов, я бы сделал невыразимые вещи с этой девушкой...

Я почти ломаю телефон в руке, так сильно сжимаю его. Но я делаю вдох, успокаивая себя. Я контролирую себя, потому что всегда так делаю.

— Кристоф.

Я тяжело сглатываю, глядя на озеро.

— Да, босс.

— Если она жива, я хочу ее.

— Я уверен, что это просто слухи, Борис.

Он молчит мгновение.

— Не забывай, где твоя верность, Кристоф.

Мои глаза сужаются.

— Никогда и не забывал.

— Хорошо. Пусть так и останется.

Мы вешаем трубки, и я скрежещу зубами, глядя на неподвижную воду.

Дерьмо.