ТАТЬЯНА

Дни идут, и я впадаю в рутину.

Скучную, и все же каким-то образом также захватывающую рутину.

Скучную, потому что каждый день одинаков. Я просыпаюсь и сразу же иду пробовать дверь в комнату, которая всегда заперта. Меня либо ждет завтрак, когда я просыпаюсь, либо он уже в моей комнате, когда я выхожу из ванной после чистки зубов. Затем я читаю большую часть утра.

Обед либо приносят, либо дважды Кристоф отпирал дверь моей гламурной тюрьмы, чтобы отвести меня в потрясающую стеклянную комнату-атриум. Она наполнена растениями, и из нее открывается вид на озеро. Оба раза он сидел со мной, попивая кофе, задавая мне случайные вопросы о моей жизни.

Моей жизни.

Ничего о моем отце или организации Балагула. Это не похоже на то, что он что-то выуживает, что было бы логично. Вопросы просто о том, какие у меня любимые книги. Фильмы, которые мне нравятся. Как мне Гарвард и Бостон. На самом деле, единственные вопросы, которые приближаются к делам моей семьи, — это как это повлияло на меня, когда я росла, а затем в колледже.

Он медленно кивает на мои ответы, словно запоминает их. Затем, когда я заканчиваю с обедом, я возвращаюсь в свою комнату, чтобы еще почитать. Теперь там также есть телевизор, подключенный к аккаунту Netflix, так что это тоже плюс.

Затем ужин — в основном в моей комнате, но один раз я ела в атриуме с ним, ведя весьма непринужденную беседу со своим похитителем.

После этого я принимаю душ, читаю и сплю.

Но когда я с ним, я сижу и разговариваю внешне, но внутри гадаю — гадаю, думает ли он о том, что случилось в лесу, так же часто, как и я.

Гадаю, прокручивал ли он в голове яркие, жуткие, сжимающие нутро детали того, как он толкнул меня на землю, сорвал мои шорты и пожирал меня так, как никто никогда раньше. Как это делаю я.

Но затем, может быть, для него это просто обычное времяпрепровождение. Может быть, это жизнь для него: похищать девушек, гоняться за ними по лесу и использовать какую-то больную вуду или ментальные игры, чтобы заставить их думать, что это сексуально и возбуждает их.

Вероятно, это неправда. И если это так, то это, вероятно, признак психического заболевания с моей стороны, что мысль о том, как он гоняется за другой девушкой или делает с ней то, что сделал со мной, вызывает у меня...

Ревность.

Злость.

Желание пырнуть ножом.

Господи Иисусе, что, черт возьми, со мной не так?

В любом случае, то, что здесь произошло с ним, не нормально для меня. Не похищение, очевидно. Но и ничего из этого.

Не поцелуи.

Не прикосновения.

Не утопление в горячих вздохах, когда его губы и язык танцуют на моей киске. Не вскрики, когда его пальцы заставляют меня кончить, а его сперма разбрызгивается по моей пульсирующей, электризованной коже.

Не нормально в жизни Татьяны Фэрист. Даже не редкость.

Беспрецедентно.

То есть, никогда не случалось со мной раньше. Ничего из этого. Потому что в двадцать лет и, сколько, пять дней?

Я никогда ничего из этого не делала. Из-за того, кто я есть и кто моя семья, я никогда не делала никаких сексуальных исследований, которые делают практически все двадцатилетние в колледже.

До него.

И теперь я не могу перестать думать об этом. На самом деле, это почти всё, о чем я могу думать. И у меня сейчас много времени, чтобы все обдумать. Я прокручиваю в памяти ощущение его щетины на своих бедрах. Его язык, кружащий вокруг моего клитора, пока его стоны гудели сквозь меня. То, как он одновременно прижимал меня к земле и притягивал к своему рту.

То чувство скручивающего жара и запретного желания, когда он вытащил свой толстый, большой член из своих черных джинсов, обхватив его кулаком. То, как я кончила как раз в тот момент, когда его семя горячо упало на мою кожу.

Это держит меня в напряжении. Это заставляет меня извиваться под одеялом по ночам. Это заставляет меня хотеть... больше. Больше этого и больше «нового».

И вот так я понимаю, что у меня действительно не все в порядке с головой. Мужчина украл меня, отвез в свой дом на озере, гоняется за мной по лесу и впервые ублажал меня ртом. И всё, о чем я могу думать, — это сделать это с ним.

Много.

Интересно, есть ли какие-нибудь учебники по терапии на книжных полках рядом с жанровой литературой.

Но когда я не думаю обо всем этом, я задаюсь вопросом, зачем я вообще здесь. Часть меня хочет спросить, но я также боюсь ответа. Я боюсь, что мое пребывание здесь может быть временным. Опять же, может быть, на следующей неделе у него будет другая девушка, которую можно похитить и за которой он будет гоняться.

Поэтому я просто не спрашиваю. И он тоже не упоминает об этом.

Тот последний раз в лесу, когда он прижал меня к земле и заставил кончить на его язык, был последним разом, когда он гонялся за мной. На самом деле, я начинаю задаваться вопросом, повторится ли это вообще.

Это — погоня.

Это также — «незаконные оргазмы».

Это захватывающая часть — противовес скучным аспектам моих дней. Это постоянное гадание, случится ли это снова и когда. Часть меня даже задается вопросом, не является ли эта рутина и вопросы о моей жизни частью игры — всё это уловка, чтобы убаюкать мою бдительность, чтобы следующая погоня застала меня врасплох и сделала ее более захватывающей для него.

Для меня.

На пятое утро после последней погони рутина начинается заново. Я просыпаюсь, вытираю сон с глаз, выскальзываю из-под одеяла и вижу, что завтрак уже ждет меня на столе. Затем я подхожу к двери.

Она, очевидно, заперта, как всегда, но это какой-то тик, от которого я не могу избавиться. Словно я должна проверять её каждое утро. Я все еще полусонная, когда подхожу, рассеянно тянусь к ручке и тяну её, как всегда.

Я напрягаюсь.

Ручка поворачивается, и дверь открывается.

Я смотрю на нее, дрожа, мой пульс начинает учащаться. Мои пальцы сжимаются вокруг двери, я открываю ее шире, выглядывая в пустой коридор, и у меня пересыхает во рту.

Это ловушка? Или он действительно забыл запереть дверь после того, как принес завтрак? Я открываю дверь шире, высовывая голову и глядя вверх и вниз по коридору.

Мой пульс учащается, и я тяжело сглатываю.

Тогда в следующий раз будь внимательнее к своим потребностям и окружению, прежде чем совершать побег.

Мое сердце колотится в груди, когда я осторожно закрываю дверь и бегом возвращаюсь в комнату. Я быстро проглатываю завтрак, затем переодеваюсь в мешковатые шорты, толстовку и кроссовки. Затем я пробираюсь обратно к двери и снова открываю ее.

Путь по-прежнему чист.

Я действительно делаю это.

Когда я выхожу в коридор, мой мозг уже начинает разрабатывать план, пока я быстрым шагом, как можно тише, направляюсь к лестнице. Если он не ждет меня внизу, я выскользну в первую попавшуюся боковую дверь и направлюсь в лес. Моя репутация — постоянно возвращаться к воде в моих предыдущих вылазках — была окрашена тем фактом, что в те разы за мной гнался он.

На этот раз я могу выбрать направление и двигаться по прямой. Тогда я буду свободна. А если меня снова как-то закружит? Тогда к черту. Я украду его лодку, чтобы добраться до другого берега. А если это не сработает или невозможно? Я довольно сильная пловчиха, и озеро не настолько большое.

Что бы мне ни пришлось сделать, я смогу.

Я легко ступаю вниз по лестнице, едва осмеливаясь дышать. Я оглядываюсь, но, похоже, его нигде нет. И когда я проверяю заднюю дверь, на коврике у двери есть грязное пятно там, где обычно стоят его ботинки.

Мое сердце бешено колотится.

Время пришло.

Я открываю заднюю дверь и выскальзываю наружу, нервно оглядываясь, прежде чем броситься к деревьям. Я наполовину ожидаю, что он поджидает меня, готовый захлопнуть ловушку, которую он устроил. Но когда я оказываюсь в тени леса, я одна.

Святые черти, я действительно могу это сделать.

На секунду страх того, что со мной может случиться, если он поймет, что меня нет, и погонится за мной, хватает меня за горло. Последние несколько дней и даже до этого он был грубоват и, возможно, иногда жестковат. Но не зол и не жесток.

Он гонялся за мной, но мы оба прекрасно знаем, что меня эти погони приводили в восторг.

И все же это другое. Это не одна из наших игр. Это я тайком ухожу, бросая вызов явно установленному «правилу» в его мире, и пытаюсь убежать.

Все может стать намного опаснее и смертоноснее очень быстро, если он погонится за мной на этот раз.

Я сильно дрожу, затем оглядываюсь и делаю глубокий вдох.

К черту. Я делаю это.

Без непосредственной угрозы преследования по пятам я трачу секунду на ориентирование. Я смотрю на утреннее солнце, низко висящее над деревьями, и делаю его своей точкой отсчета. Я отправляюсь к нему, легкой трусцой бежа через лес.

Мои глаза мечутся из стороны в сторону, и я вздрагиваю при каждом птичьем крике и хрусте ветки. Но это одновременно и страх, и трепет. И все же это всё, что есть: просто обычные звуки. Не звук шагов, охотящихся за мной. Не ритмичный, темный звук его дыхания, когда он преследует. Не покалывающее ощущение, которое возникает прямо перед тем, как его рука обхватит мое горло сзади.

Я ускоряю шаг, когда деревья начинают редеть, а затем внезапно вылетаю из леса.

Прямо перед озером.

У меня отвисает челюсть, сердце падает.

— Ты, блять, шутишь? — шиплю я в никуда.

Мой пульс быстро стучит, я поворачиваюсь чуть более чем на девяносто градусов от озера, в направлении, которое гарантированно не приведет меня снова к воде, и срываюсь с места. На этот раз я бегу быстрее, ноги работают как поршни, когда я мчусь через лес. Но через пять минут я снова вылетаю из деревьев.

Прямо перед озером.

Какого. Хрена. Черт. Возьми.

Я снова пробую, поворачиваясь в случайном направлении и бегом по прямой. Но снова после нескольких минут бега меня не ждет ничего, кроме очередного озера.

А затем внезапно меня осеняет.

Нечто одновременно очевидное и ужасающее.

На этот раз я не возвращаюсь к деревьям. Я поворачиваю налево и начинаю бежать по берегу. Я хочу ошибаться. Мне так отчаянно хочется понять, что моя теория не может быть правдой. Но пять минут спустя я огибаю изгиб берега и останавливаюсь, прыгая за поваленное дерево.

Впереди — главный дом. А немного дальше вдоль берега — лодочный сарай. Однако его по-прежнему нигде не видно.

Я поворачиваюсь и начинаю бежать обратно тем же путем. Я перепрыгиваю через каменистый берег, тонкий слой пота прилипает к моей спине, когда солнце поднимается выше. Усеянный валунами берег тянется, извиваясь вокруг случайных крошечных бухт и миниатюрных гаваней, всегда в тени деревьев.

Минуты тикают. Затем еще и еще, пока я тяжело дышу, заставляя себя продолжать бежать. Пока внезапно холодная истина не сворачивает за изгиб впереди, останавливая меня на месте.

Это лодочный сарай.

Я только что бежала от лодочного сарая и главного дома, только чтобы вернуться к нему с другой стороны.

Потому что я не на дальнем берегу озера.

Я на гребаном острове.

Я стою, глядя на лодочный сарай и осмысливая эту информацию. Когда внезапно позади меня хрустит ветка. Я разворачиваюсь, крик застревает в горле, и обнаруживаю, что замерла на месте, потерявшись в ледяной голубой смертоносности его пронзительного взгляда.

Его губы сжаты, и я понимаю, что звук хрустнувшей ветки исходит от сломанной, которую он держит в руках.

Я напрягаюсь.

Хруст был намеренным. Он хотел, чтобы я знала, что он здесь. Это было не для того, чтобы напугать меня.

Это было, чтобы дать мне фору.