КРИСТОФ

Двадцать один год назад; 14 лет:

— Эй, ты опоздал.

Джексон мрачно хмурится, отрываясь от настройки гитары — своего любимого черного «Гибсона Лес Пол». Сомневаюсь, что в этом мире есть хоть что-то, что он любит сильнее этого инструмента.

Но хмурый взгляд исчезает, сменяясь его озорной усмешкой, которая уже доставляет неприятности девушкам, когда я бросаю ему пачку сигарет, которую стырил в магазине на углу.

— Это должно заставить меня забыть, как пользоваться часами, Крис?

Я закатываю глаза, прохожу мимо него и беру свою собственную гитару — гораздо менее дорогую, купленную в ломбарде, цвета заходящего солнца Fender Telecaster.

И это подделка.

— Нет, это должно дать тебе рак горла, чтобы ты перестал так часто нести херню.

Он фыркает, засовывает одну между губ и зажигает ее щелчком зажигалки Zippo. Джимми кивает мне из-за барабанной установки. Тайлер делает то же самое, перебирая пальцами вверх и вниз по грифу своей бас-гитары, наполняя грязное помещение для репетиций ритмичной линией.

— Эй.

Я поворачиваюсь к Джексону, когда он встает, осторожно ставя Les Paul на подставку. Но затем он направляет на меня свои глаза-лазеры, когда подходит. Мы одного возраста, и я на самом деле немного крупнее и крепче его. Но каким-то образом, даже в четырнадцать, в Джексоне есть та магнитная, самоуверенная походка, из-за которой даже взрослые, крутые люди в конечном итоге уступают ему так, будто он авторитетная фигура.

И в большинстве ситуаций он ею и является. Это просто то, кем является Джексон Хэвок: человеком, который рожден, чтобы выйти на сцену перед миллионом людей и заставить их целовать его гребаные ноги.

Я имею в виду, я умею играть на гитаре. Но я не он. Мало кто — он. И мы оба знаем, что я здесь в основном потому, что играть рок-н-ролл и панк-музыку для меня лучший выход, чем участвовать в уличных драках. Тайлер приличный. Джимми может держать твердый ритм. Но Джек — прирожденная звезда.

И нет сомнений, что однажды мир узнает об этом.

Однако в данный момент он сверлит меня взглядом, в котором смешаны беспокойство и гнев.

— Что? — рявкаю я.

Он кивает своим точеным подбородком на мое лицо.

— Ты снова дрался?

Я отмахиваюсь, поворачиваясь, чтобы закончить настройку Telecaster, висящей на плече.

— Нет.

— Брехня.

Это только наполовину брехня. Я не «снова дерусь», как он думает. Я держался подальше от банды Бойтон, которая тусуется у парка Винчестер — даже если я обычно выигрываю, когда двое или трое из них нападают на меня. Обычно.

И я также ушел из всей той подпольной схемы, в которую влез. Деньги были хорошие, но не нужно быть гением, чтобы понять, что кулачные бои на заброшенных складах, управляемых мафией, — отличный способ умереть молодым.

— Отвали. Я серьезно.

Его брови хмурятся.

— Парень твоей мамы распускает руки?

Я напрягаюсь. Он имеет в виду Михаила, последнего парня мамы. Этот, по крайней мере, кажется серьезным, даже если с ним явно что-то не так. Мы живем в дыре, где едва платим за аренду, даже с моими деньгами от доставки продуктов и бокса. А когда он приходит переночевать, Михаил приезжает на одном из нескольких роскошных автомобилей премиум-класса — Porsche, Mercedes G-Wagen, Range Rover, Bentley, называйте как хотите.

У меня есть ощущение, что он действительно заботится о моей маме и любит ее. Но... это просто не складывается. Дорогая модная одежда, нелепые машины, деньги, которыми он хвастается, встречаясь с русской уборщицей по рабочей визе, которая живет в трущобе.

Я качаю головой и возвращаюсь к вращению колков.

— Нет, приятель. Ничего такого.

Мик бил меня. Но не так, как намекает Джексон. Он бил меня на ринге пару раз за последние несколько месяцев, когда говорил, что хочет «оценить меня» как бойца.

Он также водил меня в тир, после того как я упомянул, как мой отец когда-то водил меня на охоту, много-много лет назад, когда мы еще были в России.

До того, как отец свалил.

До того, как пришли люди, требующие его долги с моей матери.

До того, как мы навсегда уехали из России и приехали сюда, в Ливерпуль: дом Битлз, ФК Ливерпуль, Касл-стрит, а теперь и русского пацана в поношенной одежде и без отопления зимой, на которого всем насрать.

Кроме Джексона. И теперь Михаила, в некотором роде.

Мик, который говорит, что я зверь на ринге и самый прирожденный стрелок из пистолета, которого он когда-либо видел. Мик, который учил меня некоторым основам боевых искусств по нескольким дисциплинам — дзюдо, муай-тай, джиу-джитсу, крав-мага.

Мик, который только сегодня сказал мне, что на самом деле управляет школой — своего рода тренировочной академией, где, как он говорит, он может превратить меня в лучшего ученика, который у него когда-либо был. Академией, говорит он, для молодых людей, которые хотят изменить мир, быть лучшими, кем они могут быть, и, самое главное, зарабатывать больше денег, чем они знают, что с ними делать.

Всё это звучит, блять, отлично для меня. Мне просто нужно определиться. Пойти в его школу означает оставить мою маму «надолго», сказал Михаил. Это означает быть сломленным до ничтожества, чтобы он мог перестроить меня во что-то превосходное.

Это означает, что из меня выбьют и вытрясут всё дерьмо.

Но это все равно притягивает меня. Это притяжение, от которого я, кажется, не могу избавиться, даже если он предупредил меня, что это будет жестоко так, как я не могу постичь.

Но именно поэтому я опоздал на репетицию группы. И именно поэтому у меня все лицо в синяках.

— Приятель, ты можешь сказать мне...

— Джек, я, блять, в порядке.

Он удерживает на мне этот строгий «разочарованный родитель» взгляд, сигарета свисает с губ, пока он запускает пальцы в свои грязные песочные волосы. Затем он пожимает плечами.

— Ладно, братан. Хер с ним. — Его озорная, проказливая, разбивающая сердца усмешка ползет по его лицу. — Хочешь устроить шум?

— О, бля, да.

Он вешает гитару на плечо, сигарета все еще в губах, пока Джимми отсчитывает нас. И затем мы врываемся, стена чистого, блядь, звука, подростковой тоски и бунтарской ярости, выливающейся из двух гитар, баса, дерьмовой барабанной установки и голоса бога рока, который не имеет права выходить из рта такого четырнадцатилетнего маленького дерьма, как Джексон.

Но пока мы играем, и пока я смотрю на него, как завороженный — потому что невозможно не смотреть на Джексона Хэвока, играющего рок-н-ролл, и не быть завороженным — на меня снисходит озарение.

Это то, что привлекает его. Прекрасный хаос рок-н-ролла — это то, что вдыхает воздух в его легкие. Так же, как желание драться, охотиться и отрезать кусок этого мира для себя наполняет мои.

Мы не заканчиваем даже вторую песню в расписании репетиции, когда я уже знаю, что принял решение.

Джексон родился, чтобы играть.

А я рожден для охоты.

Настоящее время:

Границы были пересечены. Разбиты. Сметены в сторону. Все началось с отказа от моих приказов и провала миссии, когда я сделал выбор пощадить ее. Все обострилось, когда я взял ее.

Трещины появились, когда я почувствовал жар ее кожи под своими пальцами, ловя ее после погони. И крышка начала слетать, когда я поцеловал ее и попробовал на вкус эти огненные губы.

Но сегодня произошел ядерный взрыв.

Сейчас уже несколько часов спустя. Она вернулась в свою комнату, и камеры говорят мне, что она снова на кровати, перечитывает «Код да Винчи».

Она не принимала душ с тех пор, как случилось то, что случилось раньше.

Моя сперма все еще на ее коже.

Мысль об этом заставляет меня скрежетать зубами, когда волна чего-то первобытного и горячего поднимается во мне. Знание того, что я пометил ее, и что она ничего не сделала, чтобы это изменить или стереть, это... блядь.

Захватывающая мысль. Жестокая. Соблазнительная.

Но это не чисто похоть. Я имею в виду, да, знание того, что она решила оставить мою сперму на своей коже, заставляет мой член просыпаться от голода, который, я уверен, только она сможет утолить. Но есть еще один элемент. Это что-то... собственническое.

Свирепо территориальное. Поглощающе защитное.

Я барабаню пальцами по столешнице. Мой язык скользит по нижней губе.

Я все еще чувствую ее вкус.

Мои глаза сужаются, когда я тянусь к телефону и набираю номер, который поклялся никогда больше не набирать. Когда я брал эти две последние работы, меня забавляло, что Яна так настаивала, чтобы я не «вовлекал» Мика. Что это «ее операция», и ей не нужно, чтобы я переступал через ее голову.

Как будто я когда-либо захочу снова говорить с этим куском дерьма.

И все же обстоятельства изменились. Приоритеты сместились. И теперь я здесь, звоню ему.

Долгое время я считал этого человека своим отцом. Мой биологический отец давно ушел, и даже когда он был рядом, он был дьяволом. Мик никогда не был даже близок к теплому и пушистому типу. И он не был образцом для подражания или тем, кто раздает жизненные уроки и банальности.

Но он был рядом.

Сначала он был таинственным богатым парнем, который, казалось, испытывал чувства к моей маме. Затем он стал человеком с академией, который хотел превратить меня в своего лучшего ученика. Затем эта роль плюс новая — мужа моей мамы.

Затем отца моей сводной сестры.

Так что, в некотором извращенном смысле, Мик был моим папой. Вроде того. Хотя тот факт, что он им не был, сделал вырывание его из моей жизни, как рак, гораздо более легкой задачей.

Другой конец линии отвечает щелчком, за которым следует низкий вздох.

— Ну, это сюрприз.

Мои глаза сужаются, когда я подношу стакан водки, стоящий передо мной, к губам.

— Ты посылал кого-то в мой дом?

На его конце линии тишина. Секунды тикают. Но я знаю, что он делает. Тишина и отсутствие ответа — одна из его ментальных игр. Как игра в перетягивание каната в зале совета директоров, чтобы увидеть, кто заговорит первым, гарантируя им проигрыш в переговорах.

Каждый разговор с этим человеком — это переговоры. Он хочет, чтобы я первым нарушил тишину, что дает ему власть. Но я знаю эти игры. Я овладел ими теперь. И поэтому я просто сижу, позволяя тишине омывать нас обоих, делая еще один глоток.

В конце концов тишину нарушает Мик. Но я не настолько наивен или самоуверен, чтобы радоваться этому как победе. Это просто шахматный ход, который Михаил решил сделать. Пешка, которую он решил отдать.

— Зачем мне это делать?

— Я полагаю, это часть моего первого вопроса.

Он не торопится с ответом.

— Ты не с Борисом?

Полностью уклоняясь от моего вопроса. Мик и его гребаные игры.

Он имеет в виду моего босса, Бориса Цавакова. Борис — настоящий кретин. Жалкий кусок дерьма, который правит своей бизнес-империей, сильно связанной с Братвой как безумный, царь-алкоголик. Он безрассуден, ненадежен и шут.

И именно поэтому Михаил много лет назад поместил меня в его организацию. Намерение состояло в том, чтобы посадить меня там и позволить за эти годы завоевать доверие Бориса, пока я не смогу подняться по рангу. А затем в конце концов обезглавить короля, взять бразды правления и отдать их Михаилу.

Годы прошли, но всё пошло не так. Во-первых, я ушел от Мика и синдиката после того, что случилось с Никитой. Но затем я нашел причину остаться и не захватывать империю Цаваковых для себя:

Сын Бориса Цавакова, Миша.

Мальчик, в котором я вижу так много себя, что по сути считаю его младшим братом. Мальчик, совсем не похожий на своего дерьмового отца. Мальчик пятнадцати лет, у которого уже есть искушенность и усталость от мира, которые старят его намного больше.

Мальчик, само существование которого произошло от насилия, которое я когда-то помогал заметать. И за это я обязан ему всем, не в последнюю очередь империей, которую он однажды призван возглавить.

— Нет, — наконец рявкаю я в ответ. — Я в личном отпуске.

Михаил темно усмехается.

— Я не знал, что Борис такой великодушный босс.

Я закатываю глаза. Он противоположность. Он чума на этом свете. Но он, по крайней мере, признает, когда лучше не раскачивать лодку — такие вещи, как когда один из его лучших капитанов и советников говорит ему, что возьмет небольшой отпуск.

— Я не буду спрашивать снова, потому что уверен, что у тебя нет намерения отвечать. Но позволь мне сказать так, Мик. Мне не нужно, и я не хочу, чтобы ты проверял меня. И если я снова найду кого-то из твоих людей, снующих вокруг моего дома, я их пристрелю. Это понятно?

Тишина, конечно.

— Я делаю это в последний раз. Надеюсь, это понятно.

— Делаешь что, Кристоф?

Мои глаза сужаются.

— Работу для тебя. Эти последние две ликвидации — всё. Это завершает наше сотрудничество. Я знаю, что у тебя есть доказательства смерти для первой. У Яны есть доказательства для второй. Теперь я хочу, чтобы ты заплатил.

Эта темная, хриплая усмешка снова наполняет телефон.

— Такой мужчина, как ты, — вздыхает он. — Тебе правда нужно больше денег...

— Мы оба знаем, что я говорю не о деньгах, Михаил. Дай мне то, о чем мы договорились.

— О чем мы договорились... — размышляет он, словно пытаясь вспомнить.

— Скажи мне, где похоронена моя сестра, — шиплю я.

Он снова замолкает на долгих полминуты. Но я жду.

— Я посмотрю, что смогу...

— Ты посмотришь, что ты можешь сделать.

Снова тишина.

— Твой тон стал дерзким, Кристоф, — тихо рявкает Михаил.

— А твой стал скучным и оторванным от реальности. Я выполнил свою часть, чтобы посадить тебя на трон Балагула, Мик.

— Я оглядываюсь вокруг, и не похоже, что я сижу на троне, Кристоф.

— Это уже твои проблемы. Но я сделал свое дело. Я делал это в прошлом, и я сделал это с этими ликвидациями. У нас уже был этот разговор. Я закончил с тобой и этой организацией...

— Ты закончишь, когда я скажу...

— До свидания, Михаил.

Я вешаю трубку, бросая телефон на стол, прежде чем с гневом откинуться в кресле. Я ненавижу, когда со мной играют и водят за нос. Мик обычно не из тех, кто это делает. Но сейчас он испытывает меня.

Провоцирует меня.

Это не мудрый шаг. Это никогда не было мудрым раньше, когда я был тем, кем был — букавацем. Это также не мудро сейчас, будучи тем, кто я есть, с властью, которой я обладаю в империи Цаваковых.

Ярость нарастает, и я скрежещу зубами, трясясь от гнева. Но затем, медленно, я выдыхаю. Я позволяю своему разуму опустеть. И в этой пустоте я вижу деревья. Я вижу погоню.

Я вижу ее, убегающую и кричащую передо мной, желающую, чтобы я поймал ее. Подталкивающую меня. Провоцирующую.

Ярость начинает рассеиваться. Медленно напряжение покидает меня, пока мой разум блуждает обратно к сегодняшней погоне.

Той, которой она жаждала. Той, где она завизжала, когда я поймал ее, но не от страха или гнева.

От возбуждения. От влечения.

Я сглатываю, мои глаза сужаются на стакане с водкой на столе передо мной. Даже сквозь выпитый алкоголь я все еще чувствую ее вкус. Я все еще чувствую, как она содрогается подо мной.

Это опасная игра. И я играю быстро и небрежно, что не в моем стиле. Но я доведу ее до конца.

Мои глаза возвращаются к камерам, сфокусированным на ней, лежащей на кровати в своей комнате.

Это бурное море.

Но мы пойдем ко дну вместе.