На третьем курсе я влюбилась в преподавателя английской литературы. Он был старше на пятнадцать лет, женат — носил кольцо на четвёртом пальце, и внешне походил чем-то на Бена Аффлека.

Я с нетерпением ждала вторников — именно по вторникам Пётр Всеволодович читал лекции нашей группе в потоковой аудитории, напоминавшей формой амфитеатр.

Я садилась как можно ближе к преподавателю — по центру в самый нижний ряд. С упоением слушала его выступления и всегда тянула руку, если он задавал студентам какой-нибудь вопрос.

Он был добрым, спокойным, обладал чувством юмора и хорошо выглядел — модная стрижка, короткая, идеально подстриженная борода, брюки и рубашки с джемперами, подчёркивающие отлично сложённую фигуру.

Пётр Всеволодович нравился многим девушкам на потоке.

— А-ах, Петя! — они мечтательно закатывали глаза, когда он проходил мимо и хихикали за его спиной.

Поэтому я не видела ничего предосудительного в том, что влюбилась. В конце концов, чувства были только на пользу — я выучила от и до весь его курс. И ни на какое развитие событий, разумеется, не рассчитывала.

В моих фантазиях Пётр Всеволодович тоже влюблялся, и у нас начинался тайный роман. В реальности преподаватель относился ко мне точно так же, как и к другим — доброжелательно, но не более того.

Мне нравилось витать в облаках и играться своей фантазией. Я надевала на лекции короткие юбки и кофты с глубоким вырезом, распускала волосы, красила губы вишнёвой помадой и представляла, что Пётр Всеволодович украдкой любуется мною, а потом дома вспоминает с тоской во время ужина со своей скучной женой. Жену его я ни разу не видела, но почему-то она представлялась именно скучной, а ещё серьёзной и холодной стервой.

Подошёл к концу семестр, а вместе с ним и лекции Петра Всеволодовича. Оставалось сдать зачёт — и на этом преподаватель с группой прощался. Я поехала на зачёт, полная вселенской печали. Было трудно смириться с тем, что мой маленький вымышленный роман так некстати завершается.

В кабинет Петра Всеволодовича заходили по одному. Я полдня простояла у дверей, пропуская других вперёд себя и оттягивая финальную точку.

Когда никого не осталось, я несмело подошла к любимому преподавателю и вытянула первый, лежащий сверху билет. Сев за стол напротив Петра Всеволодовича, я прочла вслух написанный в билете вопрос и растерянно замолчала.

— Так, — кивнул Пётр Всеволодович, — можете отвечать.

Я могла, я прекрасно знала ответ. Но в голове играла шальная мысль: а может, завалить зачёт и прийти через пару недель на пересдачу? Для диплома разницы не будет, потому что оценка не ставится, только пишется слово «зачёт». Зато мы снова увидимся. И подозрений моя выходка не вызовет, потому что сегодня Пётр Всеволодович был на удивление строг — почти полгруппы ушло ни с чем.

— Ева, если вы что-то забыли, я вам помогу, — улыбнулся преподаватель. — Я и так знаю, что вы прекрасно выучили мой материал.

— У меня… кажется, температура, — ляпнула я, и впрямь чувствуя прилив странного жара. — Можно прийти на пересдачу?

Пётр Всеволодович пристально вгляделся в меня своими красивыми добрыми глазами и сказал:

— Вам — нельзя. Вот, держите, — он протянул ей зачётную книжку, где написал, что зачёт сдан.

— Спасибо, — пробормотала я, вставая из-за стола.

Испытывая бессилие и досаду, я вся поникла. Видимо, на мне лица не было, потому что Пётр Всеволодович обеспокоенно спросил:

— Вам совсем плохо? До дома-то доберётесь? А то смотрите, могу подбросить, если нам в одну сторону.

Вот это был поворот! Я полуприкрыла глаза и безвольно ссутулила плечи, чтобы выглядеть ещё более болезной.

— Спасибо, Пётр Всеволодович… Если вам не сложно.

Как оказалось, мы жили в разных концах города, но он всё равно захотел меня подвезти.

По пути домой я повеселела и перестала изображать недуг, а Пётр Всеволодович вроде как и не обратил на это внимания.

За окном успело стемнеть, и повсюду горели гирлянды — город нарядился к Новому году, на улицах царила предпраздничная суета. Я смотрела на крупные снежинки, которые падали на лобовое стекло и радовалась каждой пробке, которая увеличивала время, проведённое с Петром Всеволодовичем.

Он рассказал о поездке в Лондон. О семинарах, в которых участвовал, о музеях, в которых побывал, о ресторанах и ночных клубах.

— Вы ходите в ночные клубы? — удивилась я. — В жизни бы не подумала.

— Преподаватели — тоже люди, — подмигнул он, окинув меня весёлым взглядом.

— Но при этом они кажутся несколько чуждыми земным страстям и более приличными что ли, — хихикнула я.

— Ой нет, не хочу, чтобы меня так себе представляли!

— А как мне вас представлять? — спросила я, улыбаясь, и тут же зарделась от того, что вопрос прозвучал двусмысленно. Но, как говорится, слово не воробей…

Пётр Всеволодович снова весело глянул на меня и принялся рассказывать о том, как любит путешествовать на машине, ходить в походы и заглядывать с друзьями в бар — без жены.

— Она совсем другая, — сказал он. — Домоседка. А вы чем занимаетесь в свободное время?

Когда Пётр Всеволодович довёз меня до дома, и пришла пора прощаться, я на секунду замешкалась. И неожиданно он потянулся ко мне и поцеловал. Вот так всё и началось. Мы целовались минут двадцать.

— Значит, теперь мы будем на «ты» и ты… Петя? — радостно рассмеялась я.

Наш роман продлился два с половиной месяца. Встречались в первой половине дня по субботам на квартире Петиного друга. Квартира временно пустовала, и друг разрешил использовать её для свиданий.

Первый месяц я ощущала себя героиней романтического кино. Петя приезжал с букетом цветов, заказывал еду из ресторана, мы занимались любовью. Секретность происходящего придавала отношениям перчинки. Всю следующую неделю я проводила в томительном и одновременно приятном ожидании, внутри щекотали крылышками бабочки.

Второй месяц я страдала. Хотелось большего: не коротких переписок пару раз в неделю, а ежедневного общения, не трёх часов на чужой квартире, а засыпать и просыпаться вместе. Хотелось сильных чувств со стороны Пети, а была только спокойная ровная симпатия. Сказать ему об этом я не решалась, потому что не была уверена в том, что слова возымеют на него эффект. Да и разрушить чужую семью я боялась — там любящая жена и дочь-подросток, а моя влюблённость, может, скоро пройдёт.

Влюблённость прошла на третий месяц. Ореол «преподавателя, чуждого земных страстей» слетел. Петя оказался трусоват: постоянно переживал, что его разоблачат. Каждые двадцать минут проверял, нет ли сообщений от жены, озирался, сидя в машине на светофорах, в страхе быть увиденным кем-то из знакомых. Да и поверхностность его чувств делала общение пресным и лишённым страсти. Я стала скучать.

В одну из суббот Петя не приехал. Позвонил и с испугом в голосе сказал:

— Жена меня подозревает. Вчера требовала пароль от телефона, хотела посмотреть мои переписки. А сегодня звонила Валере, спрашивала, занимаемся ли мы с ним по субботам научной работой по латинской терминологии. В общем, я попробую переставить расписание так, чтобы встречаться с тобой вечером в будни.

Поколебавшись, я выпалила:

— Не стоит! Давай расстанемся.

— Но почему? Ведь у нас всё хорошо!

«Это у тебя всё хорошо, глупый, — подумала я. — А я дозрела до того, чтобы всё свернуть. И у меня появился отличный предлог».

— На меня давит чувство вины по отношению к твоей семье. Больше я так не могу…

И на этом всё закончилось. Петя, конечно, делал попытки меня вернуть: писал, звонил, предлагал попробовать ещё раз, но я потеряла к нему всякий интерес. Мне потом было неловко пересекаться с ним в коридорах университета. Хорошо, что лекций в моей группе он больше никогда не вёл.

— Ну, ничего особо плохого ты не сделала, — резюмировал Никита, дослушав первый рассказ. — История даже по-своему милая. Давай вторую.

— А ты открой новую бутылку вина, — я покрутила в руках пустой бокал. — Вторая тебе понравится больше. Есть у меня одна подруга — рыжая бестия по имени Даша.