Утро встречает противным дребезжанием домофона. Я накрываю голову подушкой, но оно не прекращается — короткие, настойчивые трели, от которых раскалывается череп. Вчерашний вечер вымотал так, что я рухнула в койку, даже не смыв макияж. Судя по вкусу во рту, подушку я еще и слюнявила всю ночь.

— Иду, иди ты! — ору в пространство, нащупывая тапки.

Домофон надрывается. Я тычу в кнопку, даже не спросив кто.

— Надька! Открывай, свои! — голос Катьки, моей единственной подруги еще с универа, врывается в квартиру вместе с электронным писком.

Зачем ей понадобилось ломиться в такую рань? Мы с ней обычно видимся раз в пару месяцев, когда у нее получается вырваться из семейного болота. Катька замужем, у нее сын, муж, свекровь и вечный цейтнот.

Щелкаю замком, и в прихожую влетает Катерина собственной персоной — растрепанная, с огромной сумкой через плечо и годовалым Тимофеем на руках. Мелкий орёт так, что закладывает уши.

— Надюш, спасай! — выпаливает она, фактически всовывая мне в руки орущий кулек. — Мне срочно надо! У маман приступ, свекровь на даче, муж в командировке, а у меня собеседование! Через час! Я полгода эту работу ловила! Присмотри пару часов, я быстро!

— Кать, ты чего? Я не умею... — я пытаюсь вернуть ей ребенка, но Тимофей вцепился в мои волосы мертвой хваткой и орет мне прямо в ухо.

— Всё умеешь! Там в сумке смесь, вода, памперсы, погремушки. Он поест и уснет, он всегда после еды спит. Я быстро! — Катька уже пятится к двери. — Ты моя спасительница! Я в долгу не останусь!

Хлопок двери. И тишина. Точнее, не тишина, а оглушительный детский рев, от которого вибрируют стены.

— Тихо-тихо-тихо, — бормочу я, пытаясь перехватить мелкого поудобнее. — Ну чего ты? Тимофей, Тимош, Тимофей Петрович, ёлки-палки, замолчи!

Он не замолкает. Он заходится в крике так, что краснеет и трясется. Я тащу его на кухню, лихорадочно соображая, что делала Катька в таких ситуациях. Кажется, она сначала кормила? Или сначала меняла памперс? Черт его знает.

Мелкий продолжает орать, пока я трясущимися руками роюсь в Катькиной бездонной сумке. Памперс. Смесь. Бутылочка. Вода. Чайник, давай, работай быстрее.

— Сейчас-сейчас, маленький, — приговариваю, сама не своя от паники. — Сейчас поедим, сейчас всё будет хорошо.

Тимофей на мгновение затихает, с подозрением глядя на меня заплаканными глазами. И тут же заходится с новой силой. У меня сердце разрывается. Я сажусь на пол, прижимаю его к себе, качаю — неуклюже, неловко, как заводную куклу.

— Ну пожалуйста, ну не плачь, — шепчу я. — Пожалуйста. Я не умею. Я ничего не умею с детьми. Я даже своих...

И тут меня накрывает.

Своих. Своих детей у меня нет. И, похоже, уже не будет.

Сижу на холодном полу кухни, прижимаю к себе чужого орущего ребенка, и в голове всплывает.

— Ты бесплодна, — Вадик сказал это спокойно, даже равнодушно, как диагноз. Мы сидели на кухне в нашей старой однушке, он листал ленту в телефоне, даже не глядя на меня. — Врачи сказали, у тебя проблемы. Бесполезно лечиться, денег нет.

— Но я еще не обследовалась, — растерянно ответила я. — Ты же сам сказал, что это у тебя была проверка на работе, ты просто так сдал...

— Я сдал, да, — перебил он. — И у меня всё в порядке. Значит, дело в тебе.

— Но я не проверялась! Ты даже не дал мне сходить к врачу!

— А смысл? — он поднял на меня глаза, и в них было что-то, отчего внутри всё оборвалось. — Денег на ЭКО нет, на лечение тоже. А если у тебя вообще ничего не работает? Только время терять. Давай просто примем как факт: детей не будет.

— Вадь, но мы же мечтали! Мы квартиру побольше хотели, чтобы дети были...

— Мечтать не вредно, — усмехнулся он. — Вредно — не иметь головы на плечах. Смирись, Надь. Ты неспособная. Такая, какая есть.

Я тогда разревелась. В голос, в истерику. А он встал, налил себе чаю и ушел в комнату смотреть телевизор. Через час я услышала, как он с кем-то переписывается в мессенджере и посмеивается.

Потом, уже после развода, когда я случайно нашла в старых вещах результаты его «обследования» — фамилия была не его, а какого-то постороннего мужика. Он просто скачал из интернета первый попавшийся документ, чтобы не платить за настоящие анализы и свалить всё на меня. Чтобы я чувствовала себя виноватой. Чтобы не способной. Чтобы молчала и не пилила его насчет детей, которых он, оказывается, и не планировал заводить.

А я поверила. Год верила. Год считала себя пустой, неполноценной, бракованной. Год позволяла ему жалеть меня и снисходительно похлопывать по плечу со словами «ничего, Надь, бывает, не убивайся».

Сколько во мне тогда умерло? Сколько раз я плакала в подушку, думая, что никогда не узнаю, как это — держать на руках своего ребенка, кормить его, укачивать, целовать в пахнущую молоком макушку?

Тимофей вдруг затихает. Смотрит на меня мокрыми глазами, шмыгает носом и тянет ручку к моему лицу. Трогает щеку, гладит, будто утешает.

— Ты чего? — шепчу я, и голос срывается.

А он вдруг улыбается. Беззубой, младенческой улыбкой, от которой сердце сжимается в тугой комок.

Я прижимаю его крепче и чувствую, как по щекам текут слезы. Просто текут сами, я даже не всхлипываю. Сижу на полу кухни с чужим ребенком на руках и реву. Тихо, беззвучно, как дура.

— Прости, — шепчу ему. — Прости, малыш. Это я не от тебя, это я просто... Просто я тоже когда-то мечтала. О тебе. О таком маленьком, теплом, пахнущем молоком. Думала, что научусь быть мамой. Что у меня получится. А мне сказали, что я неспособная. Что я пустая. И я поверила. Понимаешь? Поверила.

Тимофей не понимает. Он просто тянет руки к моим волосам, наматывает на кулачок и довольно агукает. А я сижу и смотрю на него и думаю: а ведь Вадик — настоящий кусок дерьма. Он не просто изменил мне с той девицей. Он убил во мне надежду. Он заставил меня считать себя хуже, чем я есть. Он лишил меня права мечтать.

Вскипает чайник. Я встаю, все еще прижимая Тимофея одной рукой, развожу смесь, проверяю температуру на запястье — Катька когда-то показывала. Мелкий хватает бутылочку и начинает жадно сосать, прикрыв глаза. Я сажусь с ним в кресло, укутываю пледом и просто смотрю.

Спокойный. Теплый. Доверчивый.

Может, я и правда не буду мамой. Может, это не мое. Но сейчас, держа на руках этого кроху, я понимаю одну важную вещь: я не пустая. Во мне есть любовь. Огромная, неизрасходованная, которую некуда девать. И, может быть, поэтому я так отчаянно держусь за свою работу? Потому что там я могу давать — боль, удовольствие, контроль — и получать взамен благодарность? Заполнять эту пустоту?

Тимофей допил смесь и отключился — моментально, как выключили рубильник. Спит на моих руках, посапывает, вздрагивает во сне. Я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить.

Телефон вибрирует. Осторожно, одной рукой, тянусь к нему.

Сообщение от Катьки: «Ты богиня! Я прошла! Через час буду, расцелую! Спасибище!»

Тимофей во сне чмокает губами и крепче вцепляется в мой палец. За окном медленно плывут облака. Я смотрю на спящего малыша, на телефон с сообщением и впервые за долгое время чувствую, что мир не рухнул. Что я — не пустая. Что, может быть, всё еще впереди. Даже если я никогда не стану мамой. Даже если я никогда не решусь довериться мужчине. Даже если это убьет меня.

В прихожей щелкает замок. Катька влетает счастливая, запыхавшаяся.

— Ну как он? Спал? Ты чудо! Я прошла! Надь, ты меня спасла!

Она забирает Тимофея, целует его в лоб, тискает. А я смотрю на них и улыбаюсь. Немного криво, немного грустно.

— Кать, — говорю тихо. — Ты счастливая.

— Ага, — кивает она, не вникая. — Ладно, я побежала, свекровь уже вернулась, надо его везти. Ты супер! Звони!

И снова хлопает дверь.

Я остаюсь одна. Тишина давит на уши после детского крика. Ноги сами несут на кухню — налить чаю, успокоиться.

Руки трясутся, когда наливаю кипяток. Решаю включить телевизор — пусть хоть какой-то шум будет, а то от собственных мыслей с ума сойти можно.

Щелкаю пультом. Попадаю на новостной канал. Дикторша с кукольным лицом что-то вещает про экономику, я уже собираюсь переключить, как мелькает картинка: черный дым, пожарные машины, оцепление. Я замираю.

—...сегодня ночью в элитном жилом комплексе произошел взрыв автомобиля. В результате пожара погибла девушка, личность которой устанавливается. По предварительным данным, автомобиль принадлежит известному предпринимателю Тимуру Абесовичу...

Чашка выпадает из рук. Горячий чай заливает столешницу, попадает на колени, но я не чувствую. В ушах стучит кровь.

Тимур. Его машина. Взрыв. Погибла девушка.

— Нихера себе, — шепчу я в пустоту.

В голове каша. Первая мысль — подлая, гадкая: торжество. Вот тебе, шайтан, и получил пизды. За что? За то, что смотрел на меня так, что я таяла? За то, что предупреждал? Или за ту девушку, которую он назвал? Виолетту?

Вторая мысль — ледяная, скручивающая внутренности: а он-то сам жив? Не сгорел ли?

Я хватаю телефон, дрожащими пальцами тычу в контакт «Тимур». Гудки. Длинные, бесконечные. Сброс.

— Давай, сука, ответь! — рычу я, набирая снова.

Тот же результат. Абонент недоступен.

Сердце колотится где-то в горле. Я листаю контакты, нахожу Антона. Бывший босс, владелец клуба. Он должен знать, он же с Тимуром дела крутил.

Антон поднимает трубку после третьего гудка. Голос хриплый, заспанный.

— Надя? Ты чего в такую рань?

— Антон, скажи мне, — выпаливаю я, не здороваясь. — Тимур жив? Я новости видела, машина его взорвалась...

В трубке повисает тяжелое молчание. Потом Антон вздыхает.

— Жив, Надь. Жив твой шайтан. А вот девушка его... Виолетта. Она в машине была. Сгорела.

У меня подкашиваются колени. Сажусь прямо на пол кухни, прижимаюсь спиной к холодильнику.

— Виолетта... — повторяю я. — Та, что с ним в клубе была? Брюнетка?

— Она самая. — Голос Антона звучит устало. — Надя, ты сейчас садись и слушай внимательно. Это не просто несчастный случай. Это Алана.

— Кто?

— Алана. Бывшая невеста Тимура. Дочь какого-то воротилы, если ты в курсе, кто они такие. Психопатка редкостная. Она его преследует, она уже угрожала, и теперь... Виолетту убрала. Такая вот у нее любовь...

— За что? Из-за чего? — мой голос срывается на фальцет.

— Из-за того, что Виолетта была с Тимуром в клубе. Алана ревнует, Надя. Она считает, что он ее собственность. И она не остановится.

Я пытаюсь переварить информацию. Хозяева жизни, психопатка, убийство из ревности. Это же какой-то бред.

— Антон, а кто она вообще такая? Что за женщина? У них там что, целая война за этого ходока?

— Не за этого, Надь. — Антон усмехается, но в голосе нет веселья. — За свадьбу. Алана из очень влиятельной семьи, ее отец Темирлан Алиевич — у него связи, деньги, власть. Они с отцом Тимура договорились о браке. А Тимур послал их всех. И теперь Алана мстит.

— И мне теперь бояться? — выдыхаю я.

— Тебе — особенно. Потому что не слепая, видела, как он на тебя пялился. Да все видели, как он на тебя смотрел: что сожрать тебя хотел глазами. Алана уже наводила справки. Так что, Надя... держись от него подальше, если жизнь дорога. Эта сука напрочь отмороженная. Виолетта была не первой. И не последней, если Тимур не образумится.

Я замираю. Внутри все холодеет.

— Надя, ты меня слышишь?

— Слышу, — шепчу я.

— Береги себя. Тимур, конечно, мужик что надо, но с ним сейчас связываться — себе дороже. Эта баба ни перед чем не остановится. Я серьезно.

Антон отключается. Я сижу на полу, смотрю на остывший чай на столешнице, на разбитую чашку, и в голове роятся мысли.

Виолетта. Красивая, ухоженная брюнетка, которая сидела рядом с Тимуром в клубе. Которая трогала его, ластилась. И которая сгорела в его машине. Потому что Алана решила, что она лишняя.

А я? Я тоже лишняя? Или следующая?

И тут же, как удар под дых, приходит другое: а он чего? Променял меня на эту Виолетту? Или это у них параллельно было? Ходок. Альфач недоделанный. Девушка сгорела, а я тут переживаю, жив ли он.

Но внутри, где-то глубоко, сквозь ревность и обиду, пробивается облегчение. Жив. Жив, сука.

— Идиот, — шепчу я в пустоту. — Кругом одни идиоты. Вадик, Тимур, Алана эта... Черт бы вас всех побрал.

Я поднимаюсь, нахожу веник, заметаю осколки. Делаю это механически, почти не глядя. Мысли скачут: что теперь делать? Звонить ему снова? Ждать? Или правда держаться подальше, как Антон сказал?

Но я уже знаю, что не смогу. Не после того, как увидела его в клубе. Не после того, как он смотрел на меня так, что земля уходила из-под ног.

В прихожей тихо. Я сажусь на диван, сжимаю телефон в руке.

Телефон снова вибрирует. Тимур: «Ты в порядке?»

Я смотрю на экран, чувствуя, как к горлу подступает комок. Набираю: «Да. А ты?»

Отправляю и замираю.

Через минуту приходит ответ: «Погано, но спасибо, что спросила».

Вот ведь... Шайтан. Змей-искуситель. Убийца девичьих сердец. И почему от этих простых слов сердце начинает биться быстрее? Почему, зная, что его бывшая психопатка убила женщину, я все равно чувствую... спокойствие? Будто он рядом, и ничего не случится?

За окном уже давно утро, солнце поднимается все выше, заливая кухню холодным электрическим светом. А я все сижу на полу, прижимая к груди телефон, и не знаю, что делать дальше. Новая жизнь? Старая? Я еще не решила.