Краем глаза сразу замечаю ее появление в зале: смотрит с задних рядов, когда же закончится разогрев. Милашки на сцене работают отлично, но для основной публики они всего лишь аперитив. Основное блюдо уже здесь — ждет своего часа.

Свет гаснет. Зрители замирают в предвкушении. Тонким слухом улавливаю скрип латекса, когда она идет по залу, и цоканье её каблуков о ступени лестницы на сцену. Она крадется к добыче, чтобы затем выпрыгнуть из темноты и настигнуть. Нет сомнений, публика уже трепещет. Нет сомнений, что уже выбрала себе жертву, но дает публике еще несколько мгновений помечтать, вдруг сегодня настанет их звездный час. Она мерно вышагивает вдоль столиков «безотказников»: покупка билета в эту зону означает безоговорочное согласие с политикой заведения и участие в шоу. Как и всегда на выступлении моей примы за этими столиками полный аншлаг.

Кончик хлыста упирается в подбородок счастливчика из первых рядов. Присматриваюсь. Кого-то он мне напоминает: размах плеч, что пиджак внатяг, окантовка волос по методике профессионального барбера. Массивную нижнюю челюсть подчеркивает щетина с ровным контуром, черные густые брови над глубоко посаженными темными глазами с цепким взглядом. На сцену выходит эдакая лайтовая версия меня. Да, видно, что более молодая, но и более пресная. Отличный выбор, Наденька. Поиграем.

Псевдо Я скидывает пиджак, снимает часы и расстегивает рубашку. От четко прорисованных кубиков пресса на его животе по залу пробегает восхищенный вздох. Даже Виолетта рядом со мной ерзает от проснувшегося любопытства.

Перед ней, на коленях, сидит он. Его руки связаны за спиной, а глаза опущены вниз, но в его позе нет страха — только полное подчинение и доверие. Каждый его мускул напряжён, но не от сопротивления, а от ожидания. Он знал, что сейчас произойдёт, и это знание заставляет его сердце биться чаще.

Она медленно приближается к нему, её каблуки отстукивают ритм на полу. Её голос, низкий и спокойный, нарушает тишину:

— Ты готов?

Он не отвечает словами, лишь кивает, не поднимая глаз. Этого достаточно.

Мое дыхание поверхностное, рваное. Зал, наполненный мягким светом, кажется одновременно пустым, как будто я в другом измерении. Глаза неотрывно следят за каждым ее движением, каждым жестом, каждым взглядом, которыми обмениваются двое на сцене.

Первая капля воска падает на его плечо, и он вздрагивает, но не от боли — от ощущения, одновременно острого и приятного. Она наблюдает за его реакцией, её губы слегка приподнимаются в улыбке. Она знает, как найти баланс между болью и наслаждением, и каждое её движение выверено до миллиметра.

Тело напряглось, как будто я сам ощущаю это прикосновение. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в горле застрял комок. Это странное сочетание возбуждения и трепета, как будто я стою на краю пропасти, боясь сделать шаг, но не в силах отвести взгляд.

— Ты мой, — объявляет она, пока вторая капля воска касается его спины. — И я решаю, что ты чувствуешь.

Я чувствую лёгкое головокружение, будто воздух вокруг стал гуще, тяжелее. В груди разливается странное тепло, которое медленно распространяется по всему телу. Я не могу оторвать взгляд от неё — её уверенности, её власти, её абсолютного контроля над ситуацией. Она как богиня, воплощение силы и красоты, и я не могу не восхищаться ею.

Нижний закрывает глаза, погружаясь в ощущения. Каждое прикосновение воска как удар тока, пробуждающий каждую клетку его тела. Он полностью под ее контролем, в её власти. Сердце бьется сильнее.

На его широкую безволосую грудь тонкой струйкой начинает течь воск. По залу проносятся тихие шепотки. Публика во все глаза смотрит, как воск соприкасается с кожей, но только не я. Ведь я внимательно смотрю на сосредоточенный взгляд под маской. Он пристально следит за узором, растекающимся красным кружевом по мускулистой груди. Я замечаю, как натягиваются его штаны на растущем под ширинкой бугром: он все больше и больше — вот-вот прорвет ткань, и уже позволяет отчетливо проследить очертания.

Комната погружается в мягкий полумрак, разбавляемый лишь несколькими свечами, расставленными по периметру сцены. Их пламя трепещет, отбрасывая причудливые тени на стены. Воздух наполнен ароматом ванили и жасмина, смешанным с едва уловимым запахом нагретого воска.

Её силуэт вырисовывается в свете свечей. Высокая, уверенная, с прямой спиной и властным взглядом. Латексный костюм подчеркивает каждую линию тела, а в руке она держит длинную свечу, с которой медленно капает расплавленный воск. Алая паутина продолжает расползаться: стекает в ложбинки.

Доминатрикс медленно и методично поливает парня воском, следя за каждой его реакцией. Её движения как танец — плавные, но уверенные. Она знает, что делает, и это знание делает её ещё более притягательной.

— Ты прекрасен, — говорит она, когда последняя капля воска падает на его грудь. — И ты мой.

Нижний открывает глаза, встретив её взгляд. В его глазах читается благодарность, преданность и что-то большее, что словами не выразить.

Она наклоняется к нему, её губы почти касаются его уха:

— Хороший мальчик. — Она поднимает его за подбородок.

Мысли путаются. Я ловлю себя на том, что представляю себя на месте того, кто сейчас стоит на коленях. Что бы я почувствовал, если бы это был я? Смог бы выдержать её взгляд, её прикосновения, её власть? Эти мысли заставляют кожу покрываться мурашками, а в животе появляется лёгкое, но настойчивое чувство тревоги и желания одновременно.

Я замечаю, как дыхание стало глубже, а в ушах звучит собственный пульс. Каждое её слово, каждый звук, который она издавала, отзывался во мне эхом. Моё тело реагирует на происходящее — тепло разливалось по жилам, а мысли становились всё более хаотичными.

Она наклоняется к своему рабу, её голос, тихий, но полный власти, заставил вздрогнуть. Мускулы напряглись, будто я тоже частью этой сцены. Хочется оказаться ближе, почувствовать то же, что чувствует он, но в то же время я понимаю, что это не моё место. Я лишь наблюдатель, и это осознание вызывает странное чувство одиночества и зависти.

Напряжение медленно спадает, оставляя после себя странную пустоту. Я всё ещё сижу в зале, тело слегка дрожит. Я понимаю, что стал свидетелем чего-то интимного, мощного, и это оставило во мне след, который я буду чувствовать ещё долго.

Шоу закончилось, а этот её взгляд — тот самый, которым она смотрела на лайт-версию меня со сцены — застрял под кожей занозой. Виолетта льнет ко мне в машине, пахнет разогретой кожей и своими духами, довольно мурлычет, но я почти не слышу её. Перед глазами — алая паутина воска на чужой груди и сосредоточенное лицо под маской.

— Тиму-у-ур, — тянет Виолетта, проводя пальчиком по моей шее. — Ты сам не свой. Поехали ко мне?

— Ко мне, — отвечаю коротко.

Не хочу оставаться один, а её пустая болтовня создает хоть какой-то шум в голове, заглушающий мысли о той, другой.

Виолетта довольно щебечет, пока я выруливаю с парковки. В салоне тихая музыка, сладкий шлейф её духов. Рука на моем бедре, легкое сжатие. Я позволяю. Мне нужно отвлечься.

Внедорожник мягко шуршит по ночному асфальту. Огни города расплываются за стеклами. Виолетта рассказывает что-то про новый бутик, про подругу, которая неудачно увеличила губы, я киваю, не вслушиваясь.

Подъезжаем к моему дому. Элитный комплекс, охрана на входе, подземный паркинг. Я сбрасываю скорость, въезжая во двор, и тут же чувствую это.

Холодок пробегает по позвоночнику. Интуиция хищника, обостренная годами.

Она стоит у ворот. Светлый плащ, идеальная осанка, волосы убраны в гладкий пучок. Алана. Смотрит прямо на меня сквозь лобовое стекло.

— Твою мать, — выдыхаю я.

— Что? — Виолетта поворачивается, пытаясь понять, на что я смотрю. — О, а это кто? Подруга? — в ее голосе проскальзывают ревнивые нотки.

— Сиди в машине, — приказываю я, глуша двигатель.

Выхожу, оставляя Виолетту в салоне. Ночной воздух обжигает прохладой после тепла авто. Делаю несколько шагов к Алане. Она не двигается, только улыбается своей фирменной — спокойной, уверенной улыбкой.

— Ты как здесь оказалась? — мой голос звучит глухо.

— Соскучилась, — пожимает плечами Алана. — Ты не отвечаешь на звонки, игнорируешь сообщения. Пришлось напомнить о себе.

— Мы расстались. Полгода назад.

— Ты расстался, — поправляет она, делая шаг ко мне. — Я не соглашалась.

От неё пахнет теми самыми духами, которые я когда-то дарил. Знакомый, до оскомины родной запах. Раньше от него кружилась голова, теперь — мутит.

— Чего ты хочешь, Алана?

— Тебя, — отвечает она просто. — Хочу, чтобы ты вспомнил, как нам было хорошо. Чтобы перестал трахать всяких... — она кивает в сторону машины, где темнеет силуэт Виолетты, — и вернулся домой. Ко мне.

Я молчу, пытаясь подобрать слова, которые не спровоцируют истерику. С Аланой всегда как на минном поле.

— У нас ничего не получится, — говорю максимально мягко. — Ты же знаешь причину. Я не могу дать тебе того, чего ты хочешь.

— Семью? Детей? — она усмехается. — Тимурчик, я уже смирилась. Мне не нужны дети. Мне нужен ты. Только ты.

— Это неправда, и ты знаешь.

— Это правда! — в ее голосе проскальзывают стальные нотки. — Я готова на всё. А вот ты, я смотрю, готов на всех. — Она снова кивает в сторону машины. — Как ее зовут? Виолетта? Красивое имя. Жалко будет, если с ней что-то случится.

Внутри всё холодеет.

— Не смей угрожать.

— Я не угрожаю, — мурлычет Алана, проводя пальцем по моей груди. — Я просто констатирую факт: ты мой. И любая, кто встанет между нами, пожалеет. Ты же знаешь меня, Тимур. Я не умею проигрывать.

Я отстраняюсь, сбрасывая её руку.

— Уходи. Сейчас же.

— Уйду, — кивает она. — Но запомни: это не конец. Это только начало. Передавай привет своей куколке.

Она разворачивается и медленно идет прочь, растворяясь в темноте. Я смотрю ей вслед, чувствуя, как между лопаток бегает холодок. Алана опасна. Я всегда это знал, но надеялся, что со временем она успокоится.

Поворачиваюсь, чтобы идти к машине. Виолетта смотрит на меня через стекло, на ее лице любопытство и легкая обида.

Делаю шаг.

И в этот момент мир взрывается.

Ослепительная вспышка. Грохот, от которого закладывает уши. Ударная волна швыряет меня на асфальт, выбивая воздух из легких.

Я перекатываюсь, поднимаю голову и не верю своим глазам.

Моя машина. Там, где она только что стояла — огненный шар. Пламя взметается в небо, освещая двор зловещим оранжевым светом. Черный дым застилает звезды.

— Виолетта! — кричу я, но собственный голос тонет в реве огня.

Вскакиваю, бросаюсь вперед — и останавливаюсь в нескольких метрах. Жар обжигает лицо, плавит воздух. Сделать ничего нельзя. Бесполезно.

А в следующую секунду я слышу это. Тихий, спокойный голос за спиной:

— Я же говорила: я не умею проигрывать.

Оборачиваюсь. Алана стоит в нескольких шагах. Там же, где только что стояла. На её губах играет легкая улыбка. В свете пожара она кажется ожившей статуей — прекрасной и безжалостной.

— Ты... — мой голос срывается. Я не могу выдавить ни слова.

— Я, — кивает она. — И ты сам виноват. Зачем заставил меня ревновать? Зачем привез её сюда? К нам домой?

— Это не наш дом! — рычу я, делая шаг к ней. — Ты убила её! Там живой человек!

— Была, — поправляет Алана. — И да, убила. И убивала бы снова. Каждую, кто посмеет до тебя дотронуться.

Я сжимаю кулаки. Внутри всё кипит — ярость, боль, неверие.

— Ты психопатка. Тебя посадят.

— О, нет, — качает головой Алана. — Меня не посадят. Потому что у тебя нет доказательств. И не будет. А если ты попробуешь заявить на меня, я расскажу всем про твой бизнес. Про клуб. Про твою новую звездочку — Надежду. Как там ее? Перчинка? — она усмехается. — Милое прозвище. Будет жалко, если оно попадет в газеты. Или ее бывшему мужу. Или в налоговую. Ты же не хочешь, чтобы она пострадала?

Я замираю.

— Если ты тронешь её...

— Что? — перебивает Алана. — Ты меня убьешь? Ну давай, Тимур. Прямо здесь. Прикончи меня. Но подумай вот о чем: у меня есть письмо. Оно уйдет в полицию и в прессу, если со мной что-то случится. Там всё про тебя. Про клуб. Про твоих клиентов. Про твою Надежду. Ты хочешь, чтобы её жизнь рухнула?

Я молчу. Потому что она права. Потому что у неё на руках все козыри.

Алана видит мою реакцию и удовлетворенно кивает.

— Вот и умничка. А теперь слушай внимательно. Это только начало. Первое предупреждение. Следующая будет та, кого ты привел в клуб сегодня. Которая смотрела на тебя со сцены. Я всё про нее знаю. И если ты не вернешься ко мне, я уничтожу её. Медленно. С наслаждением.

Она поворачивается и уходит в темноту, оставляя меня наедине с пожарищем.

Я стою, вцепившись руками в голову, и смотрю, как догорает машина. Внутри — Виолетта. Которая пять минут назад щебетала про новый бутик и увеличенные губы. Которая просто оказалась не в то время не в том месте.

Вдалеке воют сирены. Слишком поздно. Слишком.

А перед глазами — лицо Аланы. Спокойное, красивое, безумное лицо.

И одна-единственная мысль:

Надя.

Я должен её защитить. Любой ценой. Даже если для этого придется уничтожить всё, что я строил. Даже если придется уничтожить себя.

Потому что теперь это война. И ставки в ней — жизни.