Я думала, что после примерочной будет легче. Что тот момент, когда его пальцы касались моей спины, а воздух между нами плавился, останется там, в том салоне, запертым за дверью с золотой табличкой.

Но сейчас я стою в его квартире, и легче не становится.

Здесь всё другое. Не то, что я представляла. Я ожидала стерильный лофт с белыми стенами и дизайнерской мебелью, где всё дышит холодом и деньгами. А здесь... здесь чувствуется жизнь. Огромные окна во всю стену, за которыми город мерцает тысячами огней. Мягкий диван цвета тёмного шоколада. Книжные стеллажи от пола до потолка, забитые не декоративными корешками, а настоящими, потрёпанными книгами. На журнальном столике — забытая кем-то кружка с остывшим чаем.

И он сам. Без пиджака, в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. Он кажется... почти обычным. Почти доступным.

Это… пугает.

— Раздевайся, — говорит он, проходя в гостиную.

Я застываю у порога, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Что?

Он оборачивается, и в уголках его губ мелькает что-то, похожее на усмешку.

— Пальто сними, Алёна. Мы здесь надолго.

Я послушно стягиваю пальто, вешаю на крючок у входа и прохожу в комнату. Останавливаюсь посередине, не зная, куда деть руки. Они сами собой сцепляются в замок. Будто я хочу отгородиться от него хоть как-то.

— Садись, — он кивает на диван.

Я опускаюсь на край, стараясь занять как можно меньше места. Он садится напротив, в кресло, и наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени. Его взгляд на меня слишком тяжёлый и изучающий, отчего я снова забываю, что неплохо бы ещё и дышать иногда.

— Нам нужно поговорить о сегодняшнем вечере, — начинает он без предисловий. — О театре. О том, как мы будем себя вести. И первое, с чего мы начнём — это обращение.

— Обращение?

— Да. В присутствии Тихого и его людей ты должна называть меня по имени. Без отчеств. Без «вы». Мы пара. Близкие люди. У нас интимные отношения. Ты понимаешь?

Я киваю, хотя внутри всё сжимается. Обращаться к нему на «ты»... Это кажется неправильным. Слишком личным.

— Попробуй, — командует он.

— Что?

— Скажи что-нибудь. Обратись ко мне. Как к своему мужчине.

Я сглатываю. Под его пристальным взглядом слова застревают в горле.

— Богдан... — выдавливаю я, и голос звучит хрипло, неуверенно.

— Плохо, — качает он головой. — Ты говоришь это как секретарша, которая боится ошибиться. А ты не должна бояться. Ещё раз.

— Богдан, — повторяю я, стараясь, чтобы голос звучал естественнее. Получается чуть лучше, но всё равно натянуто.

— И ещё. Можно просто Бо. Так меня называют только самые близкие. Это будет сильным ходом. Если ты сможешь.

Бо. Короткое, почти невесомое. Я никогда не думала, что у него может быть уменьшительное имя. Бо. Звучит мягче, чем Богдан. Теплее.

— Бо, — шепчу я, пробуя на вкус.

Он чуть заметно кивает. В его глазах мелькает что-то одобрение.

— Уже лучше. Ещё раз. Смотри на меня.

Я поднимаю глаза. Встречаю его взгляд. Стараюсь представить, что он действительно мой. Что это не игра. Что эти стены — наш дом, а он — человек, которого я выбираю каждый день.

— Бо, — говорю я тихо, но твёрже.

— Хорошо, — его голос звучит чуть ниже обычного. — А теперь представь, что мы не одни. Что в комнате полно людей. Тихий смотрит на нас. Ты должна сказать это так, чтобы он поверил. Чтобы у него не осталось сомнений. Громче. Уверенней.

— Бо, — повторяю я, и в этот раз голос звучит чище. — Бо, ты не мог бы подать мне... не знаю, что там подают в театре.

Он усмехается.

— Программку. Подать программку. Но суть верная.

Напряжение чуть спадает. Я выдыхаю. Кажется, всё не так-то уж плохо.

— Теперь следующее, — он поднимается с кресла и садится рядом со мной на диван. Расстояние между нами сокращается до опасного. — Прикосновения.

У меня перехватывает дыхание.

— Что?

— Ты должна привыкнуть к моим касаниям. Не реагировать на них как на что-то необычное. Для пары — это норма. Я могу взять тебя за руку, обнять за талию, поправить волосы. Ты не должна каждый раз застывать, как статуя.

Он протягивает руку и берёт мою ладонь в свою. Его пальцы тёплые, сухие, уверенные. Моя рука в его — как птенец в когтях орла. Я чувствую, как пульс учащается, как кожа покрывается мурашками.

— Видишь? — говорит он тихо. — Ты реагируешь. Дрожишь. Напряжена.

— Я не могу... не могу контролировать это, — шепчу я.

— Можешь. Просто дыши. Расслабься. Это всего лишь рука, Алёна. Моя рука. Ты касалась её уже сотни раз, подавая мне кофе или документы. Ничего не изменилось.

Но всё изменилось. И он это знает.

Я делаю глубокий вдох. Пытаюсь представить, что это просто рука. Что за этим нет ничего. Но его близость, его запах, этот проклятый древесный аромат, от которого у меня кружится голова — всё это кричит об обратном.

— Дыши, — напоминает он.

Я выдыхаю. Ещё один вдох. Мышцы понемногу расслабляются.

— Хорошо, — говорит он, гладя большим пальцем мою ладонь. От этого простого движения внутри всё переворачивается. — А теперь переоденься в платье. Нам нужно отрепетировать всё до мелочей.

— Переодеться? Здесь?

Он поднимает бровь.

— В спальне, Алёна. Дверь слева по коридору. Я не маньяк.

Чёрт. Ну и ляпнула.

Я встаю, понимая, что щёки плавятся под его взглядом. Иду в указанном направлении, спиной чувствую взгляд. Он смотрит, следит за мной, блин.

Спальня оказывается такой же тёплой и живой, как гостиная. Огромная кровать с мягким пледом, ещё один стеллаж с книгами, на тумбочке — фотография в рамке. Я не позволяю себе разглядывать. Слишком личное. Слишком много тут его.

Я беру из коробки красное платье, смотрю на него и понимаю, что сейчас, надев его здесь, в его пространстве, я переступлю какую-то черту. Ту, за которой уже не будет возврата.

Но выбора нет.

Я раздеваюсь, стараясь не смотреться в большое зеркало на стене. Натягиваю платье. В зеркале отражается незнакомка — опасная, откровенная, красивая. Я будто бы и не я.

Выхожу в гостиную.

Майоров стоит у окна, спиной ко мне. В одной руке бокал с чем-то тёмным, вторая в кармане брюк. Город за стеклом мерцает, отражаясь в его силуэте.

— Бо, — говорю я тихо. — Я готова.

Он оборачивается. И снова этот взгляд — горячий, жадный, почти голодный. Он медленно проходит взглядом по моим плечам, по разрезу на бедре. И когда наши глаза встречаются, я вижу в них… пожар. И от этого у меня внутри разливается тягучее тепло.

Он ставит бокал на подоконник, подходит к какому-то устройству в углу. Через секунду комнату заполняет музыка. Низкий, тягучий джаз. Саксофон плачет о чём-то смутно знакомом.

— Подойди, — говорит он, протягивая руку.

Я медленно подхожу к нему. Моя ладонь ложится в его. Он притягивает меня ближе, кладёт руку мне на талию. Туда же, где она лежала в конференц-зале в тот первый вечер. Но сейчас всё по-другому.

Сейчас нет зрителей. Нет Тихого. Нет игры. Только мы.

— Расслабься, — шепчет он у самого уха. — Доверься мне. Просто двигайся.

Мы начинаем танцевать. Медленно, почти невесомо. Я чувствую его ладонь на своей талии, его дыхание, его тепло. Тело подчиняется ритму, но голова кричит, что это безумие.

— Ты слишком напряжена, — его голос низкий, обволакивающий. — Представь, что это наш обычный вечер. Что мы танцуем так каждый раз.

Каждый раз. Словно у нас есть «каждый раз». Словно есть «мы».

Я закрываю глаза на секунду. Пытаюсь представить. Это не сложно. Оказывается, слишком не сложно.

— Хорошо, — говорит он. — А теперь смотри на меня. Улыбнись. Не для кого-то. Для меня.

Я поднимаю глаза. Он так близко. Я вижу каждую чёрточку его лица, лёгкую небритость, тени под глазами — следы бессонных ночей. И в его взгляде — что-то живое и настоящее.

Я улыбаюсь. Сама не замечая как.

— Вот так, — шепчет он, и его рука на талии чуть подтягивает меня ближе. — Ты красивая, Алёна. Ты это знаешь?

У меня перехватывает дыхание. Это реплика из сцены нашей игры? Звучит слишком правдоподобно.

Мы танцуем. Минуту, две, десять. Я перестаю считать. Музыка обволакивает, его близость пьянит сильнее любого вина. Моя рука на его плече, его пальцы на моей спине. Мы движемся как одно целое.

Я забываю. Забываю, что он мой босс. Что за нами следят опасные люди. Что это всего лишь игра. Я просто женщина, которая танцует с мужчиной. С мужчиной, от которого у неё развивается тахикардия и хочется обмякнуть в его сильных руках.

Он чуть отстраняется, заглядывая мне в глаза. И я вижу в них отражение того же, что чувствую сама. Потерю контроля. Сбой в программе.

Его взгляд опускается на мои губы. Задерживается. Я облизываю их, сама не понимая, что делаю. Просто нервное движение. Но его зрачки расширяются, затопляя радужку.

— Алёна... — его голос хриплый, почти чужой.

Он наклоняется. Медленно. Давая мне время отстраниться. Сказать «нет». Остановить это безумие.

Но я не отстраняюсь.

Я не могу.

Его губы почти касаются моих. Я чувствую его дыхание, тёплое, с лёгким привкусом кофе и виски. Сердце пускается в галоп. Сейчас будет взрыв.

И тут разрывает тишину резкая, пронзительная трель.

Будильник на телефоне Богдана.

Он замирает. На долю секунды в его глазах мелькает растерянность — человеческая, живая, незнакомая. Потом маска возвращается. Он резко отстраняется, проводит рукой по лицу, будто стирая всё, что только что было.

— Чёрт, — выдыхает он, доставая телефон из кармана и отключая сигнал. — Пора.

Я стою, не в силах пошевелиться. Губы горят. Тело помнит его близость. Внутри всё кричит.

Пора? Куда пора? Зачем этот чёртов будильник? Мы были в двух миллиметрах от...

— Алёна, — его голос снова ровный, деловой. Только желваки на скулах выдают напряжение. — Нам нужно ехать. Тихий ждать не будет.

Тихий. Театр. Игра. Реальность врывается в моё сознание ледяной водой.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит чужим, далёким. — Конечно. Едем.

Я иду в спальню за своей сумкой, но на полпути останавливаюсь, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Дышу. Глубоко, как он учил.

Что это было? Репетиция? Часть подготовки? Или...

Я не знаю ответа. И боюсь его узнать.

Через пять минут мы уже в машине. Он молчит, сосредоточенно глядя на дорогу. Я смотрю в окно, на огни вечернего города, и чувствую, как его взгляд иногда касается меня. Коротко. Оценивающе. Будто проверяет, не рассыпалась ли я.

Я не рассыпалась. Пока.

Но когда мы подъезжаем к театру, и я вижу толпу репортёров у входа, дорогие машины, женщин в бриллиантах и мужчин в смокингах, меня накрывает новая волна паники.

— Смотри на меня, — командует он, беря мою руку в свою. Его ладонь тёплая, уверенная. — Только на меня. Улыбайся. Дыши. Всё будет хорошо.

Я поднимаю глаза. Встречаю его взгляд. И на секунду мне почти верится, что так и будет.