Их разбудили оглушительные, звенящие удары в гонг, эхо которых раскатывалось по каменным коридорам. В комнату вошли молчаливые служители, внесли воду для умывания и скромный завтрак — хлеб, фрукты и сыр. Бутатис, не теряя времени, умылась и накинула свою белую хламиду. Арсея, все еще ошеломленная сном и утренним пробуждением, лениво последовала ее примеру. Жрица помогла ей одеться и причесаться с простой, но торжественной элегантностью.

— Ты уже много лет присутствуешь на церемонии? — спросила Арсея за завтраком, пытаясь унять дрожь предвкушения.

— Примерно десять лет, — ответила Бутатис, ее взгляд был отрешенным, будто она уже мысленно находилась там, где скоро им предстояло быть.

— И что будет происходить?

— Ты все увидишь сама, — жрица покачала головой, и тень улыбки тронула ее губы. — Мое дело — пояснить то, что будет сокрыто от твоего понимания. Словами этого не передать.

Закончив трапезу, Бутатис повела Арсею обратно наверх, к подножию статуи Нейт. Площадь перед храмом была запружена народом; в воздухе витала густая смесь ожидания, страха и благоговения. И снова раздались оглушительные удары, на этот раз более ритмичные. Из темного зева храма вышли дважды по двенадцать жрецов и жриц. В их руках были небольшие металлические щиты, в которые они методично ударяли, создавая гипнотизирующий, гнетущий гул.

Они приблизились к статуе и выстроились по обе стороны от нее, не прекращая своего металлического песнопения. Арсея и Бутатис заняли место позади них. Затем вперед вышел верховный жрец — тот самый старец, что встретил ее вчера. На нем был древний, потемневший от времени пеплос, расшитый потускневшим золотом, — одеяние, которое, как почувствовала Арсея, видело не одну сотню таких церемоний. Его голос, хриплый и надтреснутый, взметнулся над грохотом, славя богиню и взывая к ее милости.

— О чем он поет? — прошептала Арсея, прижимаясь к Бутатис.

— Он просит богиню принять дары и снизойти к своим детям, — так же тихо ответила жрица. — Он открывает врата.

Жрец замолк, и его жест был подобен удару молнии. Из храма вышли две фигуры, облаченные в траурные черные тоги. Они вели белого ягненка. Животное шло покорно, будто понимая свою участь. Когда их подвели к алтарю, один из мужчин передал старому жрецу длинный, изогнутый ритуальный нож, лезвие которого холодно блеснуло на солнце. Что-то ледяное сжало сердце Арсеи. Жрец подошел к жертве, двое других крепко держали животное. Быстрое, точное движение — и алая струя крови хлынула на камень алтаря, забрызгав подножие золотой статуи. Грохот щитов усилился, стал яростным, неистовым, сливаясь с барабанящей в висках кровью.

— Что будет дальше? — голос Арсеи дрогнул.

— Сейчас явятся избранные.

— Кто они?

— Те, кому выпала величайшая честь и самый страшный жребий, — глаза Бутатис стали непроницаемыми. — Жрецы и жрицы, достигшие возраста посвящения и прошедшие все испытания. Сегодня они сделают последний шаг, чтобы навсегда соединиться с волей Нейт.

— Их… их принесут в жертву? — ужаснулась Арсея, сжимая руку Бутатис.

Та покачала головой, и на ее губах вновь мелькнула та загадочная, печальная улыбка.

— Нет, дитя мое. Единение с богиней происходит иным, куда более сложным и страшным путем. Жертва агнца — лишь символ, ключ, отпирающий дверь. Истинная жертва ждет их впереди.

Верховный жрец снова вышел вперед и пропел новую фразу, на этот раз короткую и повелительную. И тогда из толпы у входа в храм вышли двое юношей и две девушки. Они были облачены в синие, траурные одеяния, и лица их были бледны, но полны решимости.

— Почему они в трауре? — прошептала Арсея.

— Они прощаются, — тихо объяснила Бутатис. — Прощаются со своей прошлой жизнью, со своими именами, со своими желаниями. Отныне их «я» умрет, чтобы возродиться как часть богини. Их будущее — вечное единение с Нейт.

Толпа, затаившая до этого дыхание, внезапно взорвалась оглушительными, почти истерическими аплодисментами. Избранные, не обращая на это внимания, опустились на колени и хором произнесли слова клятвы, которые Арсея не могла разобрать. И в тот же мир грохот щитов прекратился, и наступила оглушительная тишина, более страшная, чем предыдущий шум. Жрецы и жрицы, стоявшие у статуи, развернулись и строем ушли обратно в храм. Двое мужчин в черном обошли народ, собирая в корзины принесенные дары, и тоже скрылись внутри.

Старый жрец подошел к четверым избранным, все еще стоявшим на коленях. Он протянул им руки, и они, поднявшись, взялись за них, образовав живую цепь. Медленной, призрачной вереницей они скрылись в темном проеме храма. Толпа начала расходиться, но в воздухе все еще витало ощущение невероятной, свершившейся тайны.

Бутатис обернулась к Арсее. Ее лицо было серьезным.

— А теперь, — сказала она, и ее голос прозвучал торжественно и зловеще, — начинается самое главное. То, что не дано видеть простым людям. То, ради чего ты здесь.

И, крепко сжав руку Арсеи, она потянула ее за собой в зияющую темноту храма, навстречу тайне, обещавшей навсегда изменить ее душу.