Гарри выглядел испуганным.

— Рональд, — крикнула Молли с другого конца комнаты. — Я хочу сфотографировать вас вместе со всеми братьями и сестрой! Подойди-ка сюда и встань рядом с Джинни.

Гермиона и Гарри смотрели, как Рон неторопливо идёт к остальным и позирует для семейного фото. Гермиона почувствовала себя так, словно ее режут ножом изнутри.

Гарри взглянул на Гермиону, и она заметила, что выражение его лица слегка изменилось, прежде чем он заговорил.

— Когда все это закончится, я надеюсь, что все вернется на круги своя.

Он внимательно разглядывал ее — его глаза казались одновременно юными и старыми. Глаза, в которых навечно была запечатана война. Сердце Гермионы замерло, когда она снова посмотрела на него.

Она уже открыла рот, чтобы сказать, что хотела того же. Потому что так оно и было. Она сделает все что угодно, лишь бы каким-то образом пережить войну с ними, надеясь сохранить хоть что-то живое в себе.

Но прежде чем девушка успела это сказать, Гарри схватил ее за руку и крепко сжал.

— Ты всегда будешь моей семьей. А я буду твоей. Я знаю, что в последнее время мы часто ссорились. Но я понимаю, что все, на что ты была готова пойти, так ужасно только потому, что ты пыталась защитить нас. Я просто не могу смириться с мыслью о том, что с тобой сотворит темная магия. Я не знаю, как бороться, чтобы выиграть эту войну без тебя, Рона и остальных Уизли. Жаль, что я не сказал тебе об этом раньше: я хочу, чтобы мы исправили все, что произошло между нами. Ты всегда заботилась обо мне больше, чем кто-либо другой. Я хочу, чтобы ты знала, что я очень ценю тебя и твою помощь.

Глаза Гермионы наполнились слезами, и все ее тело затряслось.

Гарри, ты даже не представляешь всего того, что я готова сделать ради тебя.

Она открыла рот и тут же закрыла его, проглотив свои слова.

— Мы еще не победили, Гарри, — наконец ответила Гермиона хриплым голосом.

— Я понимаю. Я знаю, что нам еще предстоит пройти долгий путь, но я не хочу больше ждать, чтобы сказать тебе это. — Гарри глубоко вздохнул: — Я не заботился о тебе должным образом, и мне очень жаль. Я так беспокоился о том, чтобы как можно больше людей участвовали в сражениях, что никогда не задумывался о том, как все обстояло для тебя. Мы с Джинни разговаривали, и она упомянула, насколько ужасно находиться в твоей больничной палате. Она сказала: все, что ты видишь, — это самое худшее из всех сражений, повторяющееся изо дня в день, и я действительно сожалею, что никогда не понимал этого... когда мы с Роном сражались раньше, у него всегда была его семья, а у меня всегда была ты, но из-за споров о темных искусствах... он и я были так сосредоточены на сохранении своих принципов, что перестали думать о тебе. Мы втроем всегда были непобедимы, когда были вместе. Я хочу, чтобы мы снова стали такими. А ты?

Гермиона пристально посмотрела на Гарри и заколебалась.

Ее друг. Ее лучший друг. Ее самый первый друг. Она сделает для него все что угодно. Все что угодно, лишь бы защитить его.

Все.

Даже сможет отказаться от него.

Ты уже сделала свой выбор. Если ты попытаешься согласиться, то только навредишь ему еще больше, когда он узнает о том, что ты совершила. Ты только еще больше навредишь себе, если позволишь себе поверить, что между вами не все потеряно.

Она сглотнула и медленно убрала свою руку. Это было похоже на удар в замедленной съемке. Она заранее знала исход их разговора.

— Мне кажется, я больше не знаю, как с тобой дружить, Гарри, — ее голос был низким и твердым.

Гарри уставился на нее широко раскрытыми ошеломленными глазами:

— Что ты имеешь в виду?

Гермиона перевела взгляд на свои руки. Холодное чувство отчаяния наполняло ее изнутри.

— Мы... мы уже много лет не являемся друзьями, Гарри, — сказала она как ни в чем не бывало. — Когда именно ты в последний раз обращался со мной как со своим другом? Когда ты заходил в больничную палату не для того, чтобы навестить кого-то другого?

— Я...

— Я стала целительницей, чтобы попытаться защитить тебя, а в ответ ты бросил меня.

— Гермиона, я признаю, что мог бы поступить по-другому, но то, чем были заняты мы с Роном, не походило на весёлые каникулы.

— Конечно, — Гермиона не могла дышать. Она продолжала говорить тем жестоким, безжалостным голосом, которому научилась у Драко. — У тебя просто не было на меня времени. Очевидно, что члены Сопротивления были в приоритете. Все ради сплочения и поднятия боевого духа. Если бы ты не был так занят, я уверена, все было бы по-другому. За все эти годы ты мог бы хоть как-то отблагодарить меня. Но так как у тебя не было времени, у тебя не оставалось другого выбора, кроме как похлопать Рона по плечу после того, как он назвал меня стервой перед всем Орденом. В конце концов, он ведь лучший друг и напарник, — ее тон был едким.

— Ты настаивала, что мы должны использовать смертельные проклятия, — голос Гарри звучал горько и недоверчиво.

Гермиона издала слабый смешок:

— И я продолжаю на этом настаивать.

Воцарилось ошеломленное молчание. Вся комната погрузилась в тишину. Гарри на целую минуту лишился дара речи.

— Ты все ещё этого хочешь?

Гермиона коротко кивнула.

Гарри медленно покачал головой, словно не мог поверить своим ушам.

— Я реалистка, Гарри. Я хочу, чтобы эта война закончилась. Я не хочу, чтобы Орден думал, что победил, а потом все началось бы снова спустя четырнадцать лет, как это было в прошлый раз, — ее голос был жестким. И безжизненным.

Она точно знала, где резать.

У нее болело сердце. Казалось, все сдерживаемые чувства разрывают ее изнутри. Если бы Гарри все еще держал ее за руку, он бы почувствовал, что она дрожит.

— Ты хоть представляешь, что делает с человеком темная магия? — в голосе Гарри звучала ярость.

Гермиона сохраняла холодное выражение лица.

— Конечно, я же целительница. Это часть моей специализации. И я продолжаю утверждать, что это того стоит. Я не утверждаю, что нужно использовать темные ритуалы или пить кровь единорога, я просто говорю о том, что стоит убивать людей, которые пытаются убить тебя. Ты действительно думаешь, что сможешь просто посадить их в тюрьму? Неужели ты думаешь, что победишь их с помощью Экспеллиармуса? Ты готов поставить на это свою жизнь? Рона? Или, может быть, жизнь Джинни? Судьбы и жизни всего Сопротивления? Неужели ты все еще недостаточно ненавидишь Пожирателей, чтобы использовать смертельные проклятия?

— Это никогда не будет стоить того, — отрезал Гарри. — Мы не одержим победу таким образом. Я не смогу так сражаться. Когда я сражаюсь на дуэлях, я думаю обо всех людях, которых люблю. Как я их защищаю и как хочу снова увидеть. Какой в этом смысл, если победа будет означать вашу медленную смерть из-за использования тёмной магии? Каждая битва служит для меня испытанием. Не поддаваться ненависти — вот мой ежедневный выбор. Ты не можешь выбирать между любовью и ненавистью. Я не хочу быть похожим на Тома Реддла. Урок первой войны состоит в том, что любовь побеждает все, когда люди верят в нее. Мы должны выбирать между тем, что легко, и тем, что правильно. Если мы ошибемся, то никогда не победим его.

— Ты обвиняешь меня в том, что я хочу сделать легкий выбор? — Гермиона была совершенно ошеломлена.

— Ты хочешь использовать темные искусства, потому что уверена, что они более «эффективны». Поэтому да, я бы сказал, что это выбор в пользу легкого, а не правильного. — Гарри был бледен, а его кулаки — сжаты так, что побелели костяшки пальцев. — Борьба между добром и злом — это испытание. И ты не просто проиграла это сражение сама, Гермиона, ты ещё пытаешься переманить на свою сторону все Сопротивление. Какое-то время я думал, что это из-за того, что ты проводишь слишком много времени со Снейпом. Но теперь я понимаю, что только ты виновата в этом. Ты действительно веришь в свою правоту.

Гермионе больше не нужно было притворяться рассерженной и злой. Она усмехнулась ему прямо в лицо.

— Конечно, я в это верю. Вспомни о Колине, Гарри. Вспомни, как он умирал у тебя на глазах, а затем умножь это чувство. Умножь на потери от каждого сражения и рейда за последние три года. Это... — она резко обвела рукой вокруг себя, — было всей моей жизнью с того момента, как я вернулась с обучения. Каждый день видеть, как умирают мои друзья.

— Ты не рассказала мне ничего нового, Гермиона, — голос Гарри дрожал, и он наклонился к ней, сверкнув зубами. — Они были и моими друзьями. Я сам их тренировал. Я сражался вместе с ними. Я готов был умереть за них. И я сделал все необходимое, чтобы спасти их. Но когда дело доходит до выбора светлой и темной магии... ничего не будет важнее этого. Ничего не стоит того, чтобы отдаваться темным искусствам, независимо от того, какую цель ты преследуешь. Орден всегда будет символизировать свет.

Что-то внутри Гермионы щелкнуло.

— Ты не являешься светом, если позволяешь людям жертвовать собой, чтобы сохранить свои руки и душу чистыми, — она презрительно усмехнулась ему.

Гарри побледнел.

— Как ты смеешь? — наконец произнес он дрожащим от ярости голосом. — Да как ты смеешь, мать твою? Я никогда... никогда не буду просить кого-то умереть за меня. Все, чего я когда-либо хотел, это чтобы люди перестали умирать из-за меня. Я не хочу быть Избранным. Я не хочу этой гребаной войны. Все, чего я когда-либо хотел... это иметь семью. Люди в этой комнате — все, что у меня осталось. Мои родители умерли. Они пожертвовали собой, веря в любовь, а не в ненависть, и в чем теперь ты хочешь меня убедить? Что они были не правы? Что, если бы они были такими же умными, как ты, они до сих пор были бы живы? Мой крестный отец мертв. По крайней мере, твои родители сейчас где-то живые и в безопасности. У меня нет такого утешения. Я умру с улыбкой на лице, если это потребуется, чтобы выиграть эту войну. Я буду сражаться столько, сколько потребуется. Но я не позволю людям отравлять свои души. Я не потребую от них, чтобы они следовали во тьму, и не буду подавать подобный пример Сопротивлению.

Он пристально посмотрел на Гермиону, и она почувствовала, как от него исходят волны ярости. Это ужасно напомнило ей о Драко.

— Рон был прав, — добавил Гарри через мгновение. Ярость в его голосе внезапно исчезла, он казался почти опустошенным. — Ты чертова стерва и действительно не понимаешь целей Ордена.

— Защита волшебного и маггловского мира от Тома Реддла и Пожирателей Смерти, — тихо сказала Гермиона. — Такова цель Ордена Феникса.

Она встала и мгновение смотрела на Гарри сверху вниз, запоминая его взглядом, прежде чем отвернуться.

— Но, наверное, ты прав, я и правда чертова стерва. Не думаю, что сейчас есть какой-то смысл отрицать это, — она сдавленно рассмеялась. — Похоже, это единственное, о чем мне постоянно твердят. Надеюсь, ты прав насчет войны, Гарри. Я очень надеюсь, что того, что ты делаешь, будет достаточно.

Гермиона развернулась и вышла из коттеджа.

Она прошла через сад и направилась к холмам за ним. И продолжала идти. Ее сердце билось так сильно, что это причиняло нестерпимую боль. Кровь так громко стучала у нее в ушах, что девушка едва слышала шум ветра, хотя и чувствовала, как он холодит ее щеки.

Наконец она остановилась и оглядела бесконечную белизну, окружавшую ее. Это было прекрасное Рождество. Гермиона не могла вспомнить, когда в последний раз видела снег в рождественскую ночь.

Ее руки и ноги онемели от холода. Она хотела остаться здесь навсегда. Остаться здесь и замерзнуть. Это не стало бы хуже того положения, в котором она уже находилась.

Ей не хотелось думать о том, как ужасно она сейчас себя чувствует. Как сильно болела ее голова. И ее сердце тоже. В груди у нее словно разверзлась бездна. Она была разорвана на части, и ей было больно. Гермиона ощущала агонию, холодную, как зима вокруг, поселившуюся внутри нее самой.

— Гермиона! — голос Джинни прорезался сквозь ветер.

Она обернулась.

— Гермиона... — Джинни пробиралась к ней по снегу. — Что случилось? Зачем ты так поступила?

Гермиона тупо уставилась на Джинни:

— Поступила как?

— Ты сделала это нарочно... я видела... чтобы Гарри разозлился и позволил тебе уйти. Почему? Он и Рон — это все, что у тебя осталось. Они частенько забывают об этом, но я это знаю. Почему ты это сделала? Чего ты боишься? Еще до того, как Гарри подошел к тебе, ты сидела на диване и выглядела так, словно присутствуешь на наших похоронах. Что случилось?

Гермиона молча смотрела на Джинни, дрожа на морозе в слизеринском зеленом.

Джинни подняла руку с палочкой и наложила на нее согревающее заклинание.

— Я... — начала Гермиона, но тут же замолчала на несколько секунд. — Я больше не могу этого продолжать, Джинни. Я не могу притворяться, что все будет хорошо. Даже если мы завтра победим, я не собираюсь менять свое мнение о том, что мы могли бы поступить лучше. Темные искусства могли бы сократить войну и спасти бойцов Сопротивления. Если Гарри ожидает, что я буду стоять рядом с ним и улыбаться, когда все это закончится, то он должен отказаться от своих иллюзий прямо сейчас.

Джинни пристально посмотрела на Гермиону. Ее ресницы были покрыты ледяными кристаллами, сверкающими на свету. Ветер отбросил ее волосы назад, обнажив шрам, идущий вдоль лица. За несколько месяцев он немного побледнел, но от холода, казалось, еще резче выделялся на фоне бледной кожи. Это уродство только подчеркивало красоту Джинни. Контраст несовместимого делал ее поразительной. Результат трагического стечения обстоятельств.

— Ты... ты не собираешься оставаться с нами, — медленно произнесла Джинни, ее глаза широко распахнулись в изумлении, — после войны.

— Я полностью отдала себя этой войне, Джинни. Когда все закончится, от меня уже ничего не останется.

Джинни покачала головой и потянулась к Гермионе:

— Не говори так... Гермиона...

— Джинни, если сейчас я снова услышу еще одно пустое ободряющее обещание, то могу сорваться, — голос Гермионы не дрожал. Она резко вдохнула, затем выдохнула и посмотрела, как холодный пар исчезает в небе. — Я больше не могу... у меня не осталось сил притворяться перед всеми вами. Я слишком устала.