Он ухмыльнулся, пряча палочку в свой правый рукав.

— Ты явно не следишь за новостями в последнее время. Общественность, благодаря своему коллективному разуму, каким-то невиданным образом пришла к выводу, что я — Верховный Правитель, даже без подтверждения «Ежедневного Пророка».

Эта новость пробудила ее интерес.

— Из-за Монтегю?

Он пожал плечами.

— Возможно, в какой-то степени, но я подозреваю, что это связано с моим последним появлением в Румынии, совпавшим с визитом Верховного Правителя. Пресса в других европейских странах менее контролируется, в сравнении с Великобританией. Как только одна газета подхватывает сенсацию, этой новости не нужно много времени, чтобы разлететься за пределы одной страны. Теперь я публично признан протеже Темного Лорда. Предыдущая анонимность сохранялась, безусловно, для моей защиты.

— Безусловно, — ответила Гермиона. — Однако ты был наказан за это.

— Другие люди мертвы, — холодно сказал он, — меня просто наказали.

— Значит, всего лишь две минуты Круциатуса? — язвительно сказала Гермиона.

— Пять.

Гермиона побледнела от ужаса, глядя на него снизу вверх. Он слегка улыбнулся ей.

— Не беспокойся за меня, моя добросовестная юная целительница. Это было несколько дней назад. Я живу дальше.

Последовала пауза.

— Почему ты убил Монтегю? — спросила она. Гермиона уже несколько дней лежала в постели и думала об этом. Если он собирался убить Монтегю, то почему не сделал этого немедленно? Почему публично?

Малфой ухмыльнулся.

— Я все гадал, когда же ты наконец задашь этот вопрос. Я решил, мой поступок был очевиден. Он нагло и намеренно вмешался в мое задание и поставил его под угрозу, несмотря на неоднократные предупреждения о том, что ты не должна подвергаться никакому воздействию. Я бы сделал это более формально, но с моей поездкой у меня, к сожалению, было мало времени.

— И поэтому ты убил его посреди Святого Мунго? — с сомнением произнесла она.

— Ну, я планировал убить его в больничной палате, но он попытался сбежать. Я импровизировал. А теперь, если ты закончила забрасывать меня вопросами, я полагаю, у нас впереди запланирован сеанс легилименции.

Он не смотрел ей в глаза. Гермиона не была уверена, существовала ли какая-нибудь медицинская рекомендация об использовании легилименции после травмы глаза, но Малфой, очевидно, решил не рисковать и просто пронзил ее череп.

Это было немного больнее, чем обычно, но как только он прорвался, боль начала отступать. Гермиона хотела бы найти какой-нибудь способ диссоциации, пока Малфой просеивал ее воспоминания, но легилименция всегда тащила жертву через разум вместе с легилиментом. Куда бы он ни проникал в ее сознании, Гермиона оказывалась там же.

У нее не было никаких новых воспоминаний, только более свежие повторения старых, особенно плач Джинни. Казалось, ей снилось это каждую ночь. Всегда одно и то же воспоминание. Сон всегда обрывался на одном и том же месте.

Малфой, казалось, немного колебался, прежде чем скользнуть в ее недавние воспоминания. Монтегю. Астория. Вопросы Страуд до и после его прихода.

К тому времени, когда он вышел из сознания Гермионы, она снова почувствовала руины и пустоту внутри себя. Переживание всего этого заставило ее неосознанно стиснуть зубы, пока девушка не почувствовала скрежет, пытаясь удержаться от внутреннего разрушения.

Она перекатилась на бок и свернулась калачиком.

Малфой тихо вздохнул, но не сказал ни слова. Он задержался еще на несколько мгновений, прежде чем она услышала, как он уходит.

Гермиона лежала в постели, стараясь ни о чем не думать, желая просто отвлечься.

Ужас поглотил ее, как саван; как холод призрака, он неотвратимо обволакивал ее.

Девушка не могла от него избавиться. Она даже не потрудилась попробовать.

На следующий день после визита Страуд Гермиона впервые после Равноденствия покинула свою комнату. Она не выходила за пределы Северного крыла, бесцельно блуждая. Тихая. Дрейфующая из комнаты в другую. От окна к окну.

По мере того как зрение продолжало восстанавливаться, она могла видеть достаточно ясно, чтобы обнаружить, что весна наконец начала расцветать в поместье. Холодная серая английская усадьба начинала наполняться едва заметными проблесками свежей зелени, выглядывающими из-под верхушек ветвей деревьев и осторожно пробивающимися из темной почвы.

Наблюдать, как медленно наступает весна, было почти равносильно надежде.

Вот только то место внутри Гермионы, где когда-то жила надежда, теперь казалось дырой. Словно кто-то протянул руку и вырвал эту часть из неё. Там, где когда-то цвела надежда, теперь не было ничего, кроме болезненного и разъедающего ее страха.

Но все равно — весна была прекрасна.

Было удивительно обнаружить, что в мире все еще существовали прекрасные, незапятнанные вещи. Это казалось противоестественным.

Иррациональным. Гермиона понимала, что правление Волдеморта не затмевает звезд на ночном небе, не разрушает последовательности Фибоначчи и не оскверняет цветение первых весенних крокусов. Но почему-то ее поразило, что она все еще в состоянии замечать эту красоту.

Девушка считала, что уродливая пустота ее жизни указывала на то, что безликая холодность и жестокая красота были единственными вещами, оставшимися в пределах ее видимости.

Когда она смотрела на поместье, которое обновлялось и начинало впускать в себя новую жизнь, что-то внутри Гермионы съежилось.

Если бы у нее появился ребенок... это было бы прекрасно. Незапятнанный. Чистый, гладкий и розовый. С доверчивыми глазами, которые знали бы только добро и теплоту. С руками, которые тянулись бы к любому, кто потянулся бы к нему. Прекрасное создание. Чистое, как весна. Сладкое, как лето.

А потом его заберут. Гермиона умрет, и ее ребенок останется позади. Одурманенный извращенными понятиями о жизни, раненый и искалеченный внутри. Потом он станет холодным, жестоким монстром, как Малфой, и Астория, и остальные Пожиратели Смерти.

Гермиона оторвалась от окна, перед которым стояла, и поспешила в другие комнаты Северного крыла. Комнаты без окон. Ей не хотелось думать ни о весне, ни о жизни, ни о детях, ни о красоте, ни о добре.

Она не хотела думать о прекрасных вещах, которые были для неё испорчены. Или о той красоте, которая все еще оставалась. Это превращало ее существование в еще более сильную пытку, пока не становилось физически больно думать... дышать... жить.

Если бы только человек мог умереть, просто страстно желая этого.

Она не могла есть. Она едва могла проглотить хоть каплю воды. Когда принесли набор из пяти зелий с запиской от Страуд, она запихнула их в шкафчик в ванной.

Страх все сильнее сжимался вокруг ее сердца день за днем — осознание того, что ее следующий период фертильности становился все ближе.

Малфой неожиданно вошел в ее комнату, и Гермиона чуть не разрыдалась от стресса.

Он выглядел достаточно напряженным, чтобы взорваться, когда смотрел на нее.

Она подскочила, поднявшись на ноги, словно ее ударило током, и замерла.

Последовала пауза, и на лице Малфоя вдруг мелькнуло смущение.

— Я подумал, что, отправив тебе оповещение раньше времени, только усугублю ситуацию, — заметил он, наблюдая за ней.

— Я... я не подготовилась, — пробормотала она, отворачиваясь от него.

— Ты принимаешь душ каждое утро. Я не требую чрезмерной чистоплотности, — отрезал он, подходя к ней.

Портрет, по-видимому, все еще помогал ему, сообщая обо всем, что она делала.

Гермиона продолжала стоять и смотреть на него. Это было похоже на первую ночь, когда она была в его комнате, стараясь не дрожать, задаваясь вопросом, должна ли просто подойти и лечь на кровать.

Захочет ли он, чтобы она находилась у подножия кровати или в центре?

— Выпей это, — приказал он, вытаскивая из-под мантии пузырек с чем-то и протягивая ей.

Гермиона взяла его и посмотрела на консистенцию и цвет, прежде чем вытащить пробку. Успокаивающее зелье.

Он смотрел, как она принимает его.

Девушка почувствовала, как зелье подействовало, когда ее челюсть и плечи расслабились, а давящее напряжение в основании черепа исчезло. Узел в ее животе, который скручивался все туже в течение последних двенадцати дней, наконец немного ослаб.

Пока Гермиона принимала успокаивающее зелье, Малфой снова полез в карман мантии и достал второе зелье. Она была удивлена, увидев, что он принял его сам.

Похоже, второй флакон не был с успокоительным. Во всяком случае, Малфой казался более напряженным и сердитым после того, как выпил его.

Зелье либидо? Гермионе даже в голову не приходило, что он что-то принимает. Неужели Малфой всегда это делал? За исключением самой первой ночи, она никогда не смотрела на него в эти моменты. Даже тогда он мог принять что-нибудь, когда она стояла к нему спиной.

Зачем ему это нужно? Страуд описала его как совершенно полноценного мужчину. Исключительного.

Изнасилования, видимо, действительно не было в списке его пристрастий.

— Я?.. Должна ли я быть в центре или на краю кровати? — Гермиона заставила себя спросить.

Он пристально посмотрел на нее.

— Центр, — наконец произнес он сдавленным голосом. — Учитывая, что мне приказано быть менее отстраненным.

Гермиона повернулась к своей кровати.

Ее кровать.

Место, где она спала каждую ночь.

Единственный уголок, где она чувствовала хоть какое-то утешение или безопасность.

Ее кровать.

Где она собиралась... что? Считалось ли это изнасилованием, если девушка предпочла бы, чтобы это был он, а не его отец?

Гермиона прикусила губу и с трудом сглотнула, когда подошла к кровати и попыталась не заплакать.

Она села на край, а затем скользнула к самому центру и заставила себя лечь на спину. Малфой подошел через мгновение.

Он снял мантию, оставшись только в рубашке и брюках.

Гермиона напряглась, как только он стал двигаться. Она почувствовала, как ее челюсть сжалась. Девушка старалась не задыхаться, когда он приближался к ней, и смотрела на него расширенными от ужаса глазами.

Ее взгляд, казалось, выводил его из себя.

— Просто закрой глаза, — прошипел он. — Я не причиню тебе вреда.

Она заставила себя закрыть глаза и попыталась сосредоточиться на том, чтобы выровнять дыхание, когда почувствовала, что кровать прогнулась под чужим весом. Гермиона чувствовала его запах — резкий запах лесного мха внезапно охватил ее, когда она попыталась не задыхаться.

Последовала пауза, а затем девушка почувствовала, как он сдвинул ее одежду в сторону и остановился между ее ног.

Между ее ног. Как Монтегю.

Острые холодные камушки.

Она всхлипнула сквозь зубы и вздрогнула. Ее тело было так напряжено, что Гермиона дрожала. Девушка чувствовала, как ногти впиваются в ладони, когда она сжимала их все крепче и крепче.

— Я не причиню тебе вреда, — прошептал Малфой возле ее левого уха.

Она слегка кивнула в знак согласия. Лучше, чем Люциус. Боже, она даже думать об этом не могла. Гермиона дернулась и подавила еще один всхлип. Пытаясь немного расслабиться.

— Просто... дыши, — сказал он.

Она услышала, как он пробормотал заклинание смазки за мгновение до того, как вошёл в нее.

Гермиона попыталась сосредоточиться на дыхании. Заставить себя сосредоточиться на ощущении того, как расширяется или сжимается ее грудная клетка. Или на ощущении ногтей в ладонях.

Она чувствовала слабое дыхание Малфоя на своем лице, запах кедрового масла на его одежде. Тяжесть его тела давила на нее. Ощущение его тела внутри нее.

Девушка не хотела ничего этого чувствовать. Она не могла не чувствовать. Он был повсюду. Окружая ее. Ощущение его тела в ней и его веса на ней было слишком реальным. Она не могла отстраниться так, как научилась делать это на столе.

Ей хотелось умолять его остановиться.

«Лучше, чем Люциус. Лучше, чем Люциус», — напоминала она себе.

Гермиона просто хотела, чтобы это закончилось.

Она не хотела, но почувствовала, что слезы текут из уголков ее глаз, пока девушка изо всех сил старалась не рыдать под ним.

Наконец Малфой дернулся внутри неё и с шипением кончил.

В тот же миг он оторвался от нее и от кровати.

Гермиона открыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Лежа на кровати, она вдруг услышала звук рвоты, доносящийся из ванной.

Лежа там, она услышала, как в туалете спускают воду, а потом в течение нескольких минут из крана лилась вода.

Гермиона попыталась успокоиться и не думать о том, что не может пошевелиться. Не думать о физическом опыте того, что только что произошло.

Он был деликатным, насколько это было возможно.

Это было странно. Он был холодным, равнодушным, кровожадным человеком, который мог легко потрошить людей, но изнасилование переходило черту.

Его всегда потом рвало? Или это произошло только из-за того, что ему пришлось смотреть на неё?

Может быть, что-то подобное случилось с кем-то, кого он знал. С кем-то, о ком он заботился. Возможно, это было связано с его способностями к убийственному проклятию.

Малфой снова вышел из ванной. Его напряженное выражение лица, казалось, исчезло, как будто он не мог полностью сохранить свою маску. Он был бледен и измучен и выглядел более травмированным, чем она когда-либо видела его.

До сих пор он никогда не оставался. Малфой всегда уходил раньше, чем она его видела. Может быть, он всегда так выглядел потом.

Казалось, он... беспокоится о ней. Не то чтобы он действительно спрашивал, но казалось, что Малфой внимательно изучает ее с другого конца комнаты.

— Мне очень жаль, — неожиданно для себя произнесла она. Гермиона моргнула.

Почему она извиняется перед Малфоем? Это было похоже на слова, выскользнувшие не по своей воле. Он удивленно уставился на нее. Она попыталась прояснить их.

— За слезы. Ты был... — девушка не знала, как описать его. «Не самым страшным насильником?» — Все это... просто... напомнило мне Монтегю, — наконец сказала она.