Что-то было не так. Гермиона подумала об этом, когда ее прижали к изгороди и разорвали платье.

Холодно.

Её кожу обдало морозным воздухом.

Зубы впились ей в горло. Было больно.

Ей это не понравилось.

Она попыталась отодвинуться, но ее руки были грубо отдёрнуты в стороны, а затем она ощутила зубы на своей груди за мгновение до того, как её укусили.

Сильно.

Гермиона почувствовала слезы на лице.

Пальцы оказались между ее ног и вонзились в нее. Яростно проникая внутрь.

Она попыталась сжать ноги, но что-то ей мешало.

Поэтому она не могла.

Гермиона не думала, что...

Этого не должно было произойти...

Живая изгородь царапала ее. Удары ножей в спину.

Пальцы продолжали врезаться в нее, а зубы кусали плечи и грудь.

Потом она оказалась на земле.

Гермиона чувствовала под собой гравий от дорожки.

Острые, холодные камушки.

Что-то, чего она не желала.

Сейчас это произойдет.

Она лишь...

Гермиона не была уверена, что именно должно случиться.

Это было как-то связано с Малфоем?

Мужчина стоял на коленях между ее ног. Монтегю.

Она пристально посмотрела на него. Стеклянные глаза.

Ее руки тряслись, цепляясь за гравий.

Он склонился над ней.

Его лицо было очень близко.

Возможно, он собирался открыть ей секрет.

Что-то уперлось ей между ног.

Она чувствовала, что должна что-то понять, но не могла вспомнить, что именно.

Что-то, чего не должно было произойти.

Секрет.

Скрытый от Малфоя.

Но... она не хотела этого делать.

Малфой узнает... если у нее появится секрет.

Он всегда был в ее голове.

Гермиона попыталась рассказать об этом мужчине, но вместо этого просто заплакала.

Внезапно человек исчез, и раздался громкий грохот.

Она обернулась и увидела, что мужчина врезался в стену особняка.

Малфой пинал его так сильно, что раздавался хруст костей.

Гермиона села и стала наблюдать.

Малфой схватил его за горло и потянул вверх по стене, пока они не оказались лицом к лицу.

— Как ты смеешь? — Малфой зарычал. — Неужели ты думал, что это сойдет тебе с рук, Монтегю?

— Тебе, кажется, было плевать на неё, Малфой, — прохрипел Монтегю. — Я решил, что ты не против делиться, видя, как ты позволяешь Астории играть со мной. Грязнокровка должна была принадлежать мне. Ты встал на моё место. Я был тем, кто поймал ее. Она должна была стать моей.

— Она никогда не будет твоей, — усмехнулся Малфой и резким движением разрезал заклятием рубашку Монтегю в районе живота.

Не колеблясь и не опуская Монтегю с того места, где он его держал, Малфой засунул руку в брюшную полость Монтегю и начал вытаскивать внутренние органы, обматывая их вокруг кулака.

Монтегю дергался и кричал.

Малфой держал в руке его кишки так, что они блестели в лунном свете.

— Если я когда-нибудь увижу тебя с ней снова, то придушу тебя этим, — сказал Малфой с убийственным спокойствием в голосе.

Он отпустил его внутренности, и теперь они свисали с Монтегю, словно часовые цепи. Малфой стряхнул кровь со своей руки, наблюдая, как Монтегю, спотыкаясь, убирается прочь, всхлипывая и пытаясь запихнуть внутренности обратно в живот.

Малфой снова повернулся к Гермионе. Его лицо было белым.

— Ты идиотка... Почему...ты вышла сегодня вечером?

Гермиона спокойно сидела на гравии и смотрела на него широко распахнутыми глазами.

Она подумала, что должна что-то сказать. Но...не была уверена, что именно.

Что-то насчет Малфоя, подумала она. Вот что Гермиона хотела сказать тому человеку. Монтегю.

— Малфой всегда приходит за мной, — прошептала она.

Он уставился на нее, стиснув зубы и сжав кулаки на несколько секунд, прежде чем, казалось, изменился в лице.

— Что он с тобой сделал? — сказал Малфой тихим голосом, опускаясь на колени рядом с ней.

Он испробовал на ней несколько контрзаклинаний, прежде чем внезапно одно из них не щелкнуло. Затем, словно ледяная вода, реальность обрушилась на Гермиону.

Сдавленный вопль вырвался из ее горла, и она обхватила себя руками. Ее одежда была разодрана, и девушка чувствовала следы укусов по всему телу. Она не могла перестать дрожать.

Малфой стоял на коленях рядом с ней, совершенно ничего не выражая. Он медленно потянулся и взял ее за руку.

— Давай приведем тебя в порядок.

С хлопком они снова появились в ее комнате, и он мягко толкнул ее на край кровати, прежде чем развернуться и исчезнуть в ванной. Вернувшись через несколько минут, Малфой принес таз и мокрую тряпку, которые протянул ей. Гермиона перестала всхлипывать, изо всех сил стараясь не плакать и не задыхаться.

Малфой отвернулся и уставился в окно, пока она пыталась стереть с себя остатки грязи и засохшую кровь от укусов. Некоторые из них были настолько глубокими, что казались скорее большими полумесяцами, чем следами зубов. Она чувствовала, как кровь из них ручейками стекает по ее телу. Ее руки так сильно дрожали, что она то и дело роняла тряпку на колени.

Девушка услышала раздраженное шипение, и рука Малфоя внезапно выхватила у нее тряпку. Она отпрянула назад.

— Я не причиню тебе вреда, — сказал он напряженным голосом, садясь рядом с ней на кровать. Малфой медленно протянул руку и взял ее за плечи, поворачивая к себе, чтобы оценить ущерб.

Его челюсти сжались, когда он уставился на нее.

Он медленно двинулся к ней, словно она была пугливым животным, и снова прикоснулся к ее плечам. Слегка вытирая кровь, Малфой бормотал заклинания, чтобы залечить раны. Она старалась не вздрагивать каждый раз, когда он дотрагивался до нее. Он прошелся по ее плечам, а затем по шее, прежде чем перейти к самым худшим ранам, которые были сосредоточены на ее груди.

Его губы были сжаты в прямую линию, когда он начал исцелять их. Некоторые следы от укусов были настолько глубокими и рваными, что потребовалось несколько заклинаний, чтобы исцелить их. Пока он работал, выражение его лица было спокойным и сосредоточенным. Гермиона смотрела на него, все еще не в силах сдержать дрожь.

До этого момента он почти не прикасался к ней. Помимо минимального контакта во время попыток оплодотворить ее, единственные другие разы, когда Малфой вообще касался ее, были только когда он остановил ее от броска с балкона или когда они трансгрессировали.

Он действовал быстро и эффективно и наконец отодвинулся от неё, отводя взгляд от ее тела.

— Где-нибудь еще? — спросил Малфой.

— Нет, — сказала Гермиона напряженным голосом, натягивая свою изуродованную одежду и обнимая себя.

Он бросил на нее быстрый взгляд, словно взвешивая, говорит ли она правду. Затем убрал таз с кровавой водой и встал.

— Тебе будут присылать успокоительное зелье и Сон без сновидений до конца следующей недели, — сказал он. — Уверен, ты слышала, что я буду отсутствовать в течение нескольких дней. Ты должна оставаться в своей комнате, пока я не вернусь.

Гермиона промолчала. Она просто застегнула мантию и уставилась в пол. Она видела его обувь, когда он стоял рядом с ней. Затем Малфой развернулся и вышел из ее комнаты, закрыв за собой дверь.

Гермиона продолжала сидеть неподвижно в течение нескольких минут. Потом встала и пошла в ванную. Она позволила мантии и платью упасть вниз, наблюдая, как вода наполняет ванну.

Девушка оставила одежду на полу, надеясь, что домовые эльфы сожгут ее вместо того, чтобы зашить и отослать обратно.

Вода становилась красной от оставшейся крови. Девушка снова наполнила ванну, продолжая оттирать своё тело, пока кожа не начала гореть.

Она все еще чувствовала, как зубы Монтегю впиваются в нее. Кожа на ранах, которые исцелил Малфой, была тонкой и слишком чувствительной. Гермиона боролась с искушением проткнуть её ногтями.

Она сидела в ванне и плакала, пока вода не остыла и ее не перестала бить дрожь.

Вылезая из ванны и прижимая к себе полотенце, девушка неуверенно побрела обратно к кровати. На узком прикроватном столике стояли два пузырька с зельем. Она проглотила Сон без сновидений и забралась в постель.

На следующее утро Гермиона осталась в постели. Не было никакой причины, чтобы вставать.

Она не хотела двигаться. Не хотела думать. Она просто хотела еще одну дозу Сна без сновидений. Как Гермиона ни старалась, она больше не могла уснуть. Девушка сделала глоток успокоительного зелья и почувствовала, как узел ужаса в ее животе слегка ослабевает, пока она лежала, свернувшись калачиком в своей постели.

Гермиона не могла перестать думать.

Ее разум никогда не мог успокоиться. Всегда присутствовали сожаление, вина и скорбь. Любые вещи, о чем можно было думать и беспокоиться.

Монтегю... ей даже думать не хотелось о Монтегю.

Она переключалась на ту малую часть прошлого вечера, которая была не связана с ним.

Гермиона почему-то считала, что ситуация была одинаковой для всех девушек в программе Страуд. Что те Пожиратели, кому они были отданы, будут относиться к суррогатам почти так же, как и Малфой относился к Гермионе. Обезличенный процесс в медицинских целях, после которого суррогатных матерей оставляют в покое.

Но это явно было не так. Оглядываясь назад, становилось очевидно, что суррогаты никогда не предназначались для возрождения популяции. Целитель Страуд могла считать свою программу узаконенным научным исследованием генетики, но по факту это было прикрытием. Между Пожирателями просто поделили военные трофеи, и в действительности суррогаты являлись сексуальными рабынями.

Гермиона с горечью осознала, что была настолько поглощена собственным положением, что даже не подумала, насколько хуже эта ситуация могла быть у других девушек.

Их роль всегда заключалась только в одном. Никакого лифчика. Отсутствие нижнего белья. Или то, как пуговицы на их платьях отрывались при малейшем резком движении.

Всегда доступные.

Пожиратели Смерти должны были насиловать их в периоды повышенной фертильности, но в инструкциях никогда не упоминалось об ограничениях в остальные дни.

Каким-то образом тот факт, что ее отдали Малфою, делал ее... везучей?

Он казался излишне отчуждённым и незаинтересованным во время секса.

Возможно, это было просто потому, что Волдеморт не хотел, чтобы она становилась слишком травмирована, пока ее память не будет восстановлена. Возможно, ему не дозволялось причинять ей боль или насиловать так, как ему хотелось бы.

Но... это не казалось похожим на правду. Вероятно, он действительно не был заинтересован в этом. Было не похоже, чтобы он сдерживал себя. Казалось, Малфой всегда стремился скорее покончить с этим. Скорее уйти от нее. Словно она была для него обузой.

Возможно ли, что Верховный Правитель был наименее жестокой фигурой в окружении Волдеморта?

Этот факт также был под сомнением. Особенно после того, что она видела. Что он сделал с Монтегю. Наблюдать за тем, как он хладнокровно стоял там и голыми руками вытаскивал внутренние органы Монтегю, было...жутко.

Будто это было его обычным занятием.

То, с какой легкостью он это совершил.

В Малфое оказалось много жестокости. Бурлящей прямо на поверхности в ожидании, когда ее выпустят.

Возможно, изнасилование не было в списке его пристрастий.

Странная мысль, но это выглядело самым правдоподобным объяснением, какое только могло прийти ей в голову. Он ненавидел прикасаться к ней и избегал этого, насколько было возможно.

Очевидно, Малфой не был законченным монстром.

Не то чтобы это имело значение. Все это не имело значения. И никогда не будет иметь.

Это было как и осознание того, что Волдеморт умирает. Или понимание того, что другим девушкам было хуже. Все это не имело значения. Гермиона не могла повлиять ни на что из перечисленного.

Даже если каким-то чудом она найдет способ сбежать, что само по себе было совершенно невозможно, Гермиона не сможет спасти кого-то еще. Ей придётся бежать. Очень быстро и очень далеко. Лучшее, что она могла бы сделать, это попытаться найти того, кто остался от Ордена, и узнать, есть ли у них способ спасти остальных. Но если и существовала хоть какая-то возможность это исполнить, то Орден наверняка уже сделал бы это. Конечно, Орден не оставил бы суррогатов так надолго, если бы был хоть какой-то шанс их спасти.

Гермиона не могла думать ни о ком, кроме себя. Если у нее есть информация, которой, по мнению Волдеморта и Малфоя, она обладает, то самое важное, что она может сделать, — это не дать им ее получить.

Ей нужно было бежать.

У нее осталось совсем мало времени.

То, что она до сих пор не беременна, казалось настоящим чудом. Гермиона была уверена, что это произойдёт после зелья плодородия.

Однажды она забеременеет...

Гермиона почувствовала, что не может дышать. Ее грудь и горло сдавило от паники, и она начала дрожать, стараясь не заплакать.

Ее шансы на побег и так были ничтожно малы. Как только она забеременеет, они практически перестанут существовать и будут уменьшаться с каждым днем.

Она даже не могла идти по полю или по дороге без заборов и деревьев. Побег с дополнительными проблемами, которые появляются у беременных, будет невозможен.

Как только она родит, Малфой вырвет ребенка из ее рук (возможно, он даже позволит ей подержать его), затем отвезет Гермиону к Волдеморту, и тот убьет ее. Она будет съедена его мерзкими питонами, а ее ребенок останется один в кошмарном доме Малфоя, чтобы его воспитывали он и его ужасная жена…

Грудь Гермионы тяжело вздымалась, и прежде чем она смогла остановить себя, девушка начала рыдать так сильно, что стала задыхаться.

Даже если она сбежит, Малфой никогда не перестанет ее искать.

Бежать было некуда. Все идеи, которые приходили ей в голову, не имели успеха. Она была похожа на беспомощное насекомое.

Поместье представляло собой безупречную клетку.

Если только каким-то чудом ей не удастся убедить Малфоя отпустить ее...