— Если бы кто-то знал о твоей беременности, Волдеморт бы стал разыскивать тебя. Драко не смог бы выдать чужое тело за твое. Вы с Джеймсом живы, потому что мы держали все в тайне.

Джинни все еще выглядела убитой горем, но медленно кивнула.

— Гарри сказал… — Гермиона заколебалась и почувствовала волну вины за то, что не сообщила это Джинни раньше. — Прежде чем он заставил меня пообещать заботиться о вас… он попросил меня сказать, что будет думать о тебе до самого конца.

Джинни молчала несколько секунд, прежде чем ее губы изогнулись в напряженной, задумчивой улыбке.

— Я действительно рада, что ты рассказала ему о Джеймсе.

Гермиона потянулась к девушке и взяла Джинни за руку. Несколько минут они сидели в тишине, разделяя тяжесть и скорбь всего того, что потеряли.

***

Гермиона скрывалась в лаборатории, если не могла больше справляться с выпавшим на ее долю количеством свободного времени. Дышать становилось легче, когда она была продуктивной. Оказалось приятно просто заниматься любимым делом, не чувствуя, что время, проведенное в лаборатории, отнимало срок чьей-то жизни.

Теперь ей было доступно бесчисленное множество вещей. Драко привез достаточно книг и принадлежностей, чтобы занять ее на долгие годы.

Сам он, однако, ничего особенно не менял.

Драко как одержимый проверял защитные чары. Читал. Практиковался в использовании своего протеза. Ему потребовалось две недели, чтобы освоиться с ним и перестать ломать внутренние механизмы, но в процессе он открыл гораздо больше возможностей протеза, чем ожидала Гермиона. Иногда он сидел в лаборатории и часами наблюдал, как Гермиона работает.

Он не разговаривал с Джинни или Джеймсом, если только Гермиона не подталкивала его к этому.

Гермиона не давила на него. Если он не хотел заниматься ничем другим до конца своей жизни, он имел на это право. Ей нравилось, что он был рядом. Когда Драко не находился в зоне видимости, беспокойство о нем оседало навязчивой мыслью на краю сознания, и она не могла сосредоточиться, пока не отыщет его и не убедится, что с ним все в порядке.

Когда Драко был рядом, она могла расслабиться и собраться с мыслями.

Гермиона отрывала взгляд от зелья или от работы над его новым протезом и обнаруживала, что он просто смотрит на нее с неприкрытым выражением собственничества, от которого у нее по спине пробегали мурашки и по венам разливался огонь.

Она осознала, что он глушил в себе эту эмоцию в поместье. Она была погребена глубже всего. Подавлена его убежденностью в том, что Гермиона никогда не простит его, когда он умрет.

Но по мере того, как недели превращались в месяцы, его собственнические чувства вновь проявлялись. Это вызывало привыкание — наслаждаться в полной мере тем, что раньше доставалось лишь урывками.

Она бы бросила все, что делала, и просто утонула в нем. Целуя его, снимая с него одежду и держа в своих объятиях, чувствуя, что он жив. Они оба были живы. Они выжили и были друг у друга. Он скользил рукой по ее горлу, целовал грудь, она слышала, как он бормочет «моя», касаясь ее кожи.

— Я твоя, Драко. Я всегда буду твоей, — говорила Гермиона ему так, как всегда говорила раньше.

Но порой она словно ощущала рябь на краю сознания. Иногда, когда девушка отводила взгляд от Драко, то ловила напряженное выражение лица Джинни, наблюдавшей за ними.

Гермиона не позволяла себе замечать этого.

Единственным, что вызывало интерес Драко, было отслеживание новостей, касающихся Европы. Каждую неделю эльфы приносили целую стопку прессы со всех доступных континентов: Европа, Азия, Северная и Южная Америка. Эльфам было поручено доставлять любую волшебную газету, переведенную на английский язык. Изучая все это, можно было получить относительно точный отчет о текущих событиях.

Вот что было сферой интересов Драко.

Гермиона всегда находилась в центре его вселенной, и теперь, когда она была в безопасности, его безудержному вниманию стало больше не на чем зацикливаться. Все, кроме Гермионы, казалось излишним.

Она думала, что вскоре это пройдет. Что как только у них появится больше времени, Драко позволит своему вниманию переключиться на другое, но постепенно она начала подозревать, что ошиблась. У него не появлялось ни малейшего желания или намерения интересоваться чем-либо еще. Джинни, Джеймс, алхимия — все это являлось важным, только пока волновало ее.

В какой-то степени это даже касалось их ребенка. Драко интересовался беременностью, потому что та была «частью» Гермионы, потому что ей было не все равно. Он никогда не говорил «наша дочь», когда упоминал, что Гермионе нужен свежий воздух или что Гермиона должна быть в безопасности ради «нашей дочери». Его беспокойство казалось приглушенным. Хотя, возможно, оно просто меркло в сравнении с той ослепительной интенсивностью чувств, которая доставалась Гермионе.

Все усугублялось его постоянным беспокойством о ее черепно-мозговой травме. Гермиона просыпалась и регулярно обнаруживала, что над ее головой висит магическая диагностика, а Драко изучает проекцию с напряженным выражением лица.

Она отталкивала его палочку:

— Не надо. Мы ничего уже не сможем сделать.

Повреждения были похожи на растущие трещины в ее памяти; красный цвет смешивался с золотыми огоньками, все еще рассеянными в сознании Гермионы. В течение первого месяца золотое свечение начало кристаллизоваться вокруг красных трещин, словно собственная магия Гермионы похоронила эти воспоминания. Ни Драко, ни Гермиона не были уверены в том, почему это происходит и к чему это приведет.

К сентябрю Гермиона обнаружила, что не может получить доступ к части воспоминаний, даже если пытается. Эти воспоминания не ощущались чем-то опасным, к чему, по ее мнению, не следовало приближаться. Скорее воспоминания оказались полностью закрыты от нее, как если бы кто-то заблокировал доступ к уголкам ее собственного разума.

Она помнила, что мать Драко подвергалась пыткам и что он стал Пожирателем Смерти, чтобы защитить ее, но не могла вспомнить, как узнала об этом. Общие знания были настолько глубоко вплетены в ее восприятие Драко, что она помнила их, даже не имея воспоминаний.

Гермиона не была уверена, что в полной мере осознает количество отсутствующих воспоминаний, но ее настораживало то, что она не могла вспомнить имя матери Драко. Это было поразительно. Она знала о его матери, но постоянно забывала ее имя, что вновь заставляло ее осознавать потерю памяти особенно остро.

Гермиона была уверена, что раньше знала ее имя. Она находила его нацарапанным на кусках пергамента, вложенных в книги в ящиках ее комода. «Мать Драко звали Нарцисса» — было написано почерком Гермионы. Но как только она переставала думать об этом, детали снова ускользали. Где бы ни хранилось это знание в ее сознании, она была неспособна получить к нему доступ. Разговор с Джинни или несколько часов в ее лаборатории, и все исчезало, пока она не натыкалась на другой кусок пергамента, напоминающий ей: «Мать Драко звали Нарцисса».

В течение нескольких недель она вела дневник, который просматривала и каждый час заполняла новой информацией. Гермиона обнаружила, что, как только информация переставала активно использоваться, то сразу исчезала в тех частях ее разума, до которых она не могла дотянуться. Остальные ее воспоминания о войне возвращались со все большей ясностью, но всё, что было связано с матерью Драко, оставалось размытым.

Она знала, что Драко был в курсе, что она не помнила имени его матери. Всякий раз, когда он рассказывал ей что-нибудь о своем детстве, он всегда уточнял «моя мать, Нарцисса», что, очевидно, уже стало для него привычкой.

Потеря памяти ограничивалась лишь информацией о его матери. Все остальное казалось нетронутым.

Они с Драко составили подробную схему, в которой описали все то, чего она не помнила, чтобы Гермиона могла это изучить. Это было почти бессмысленно, потому что проходило всего несколько часов, прежде чем она снова все забывала. Девушка понимала, что снова потеряла часть информации, но не знала, какую именно. Однако ее успокаивала та мысль, что она сможет отыскать ее снова, когда это понадобится.

По большей части Гермиона старалась не думать об этом. Оставалось так много вещей, которые она могла сделать, и для этого не требовалось вспоминать эти конкретные детали. У нее был Драко. Он был жив, но его бы не было, если бы у нее все еще сохранились все ее воспоминания.

Она бы отдала гораздо больше, чем несколько воспоминаний, чтобы получить взамен его жизнь.

Однако этот факт не утешал Драко.

Они лежали в постели, и она пыталась найти место, на котором он мог бы почувствовать, как пинается ребенок.

Она прижала его руку к верхней части своего живота, и его пальцы внезапно затрепетали.

Гермиона встретилась с ним взглядом, в уголках ее глаз появились морщинки.

— Ты это чувствуешь?

Драко кивнул. Она направила его руку вверх, к своим ребрам.

— Ее голова сейчас здесь, а ноги расположены так, что всю ночь она пинает меня в мочевой пузырь.

Уголок его рта дернулся, но затем его большой палец скользнул по узкому шраму, проходящему между ее ребрами, и его внимание переключилось с ребенка.

Она обхватила пальцами его руку.

— Драко… — ее горло сжалось, когда она нервно заговорила.

Он мгновенно поднял на нее глаза. Его серебристые глаза были полны решимости, наполненные тем же голодным и отчаянным обожанием, которое она видела на лице Люциуса. Гермиона сглотнула.

— Драко, ты должен позаботиться о ней.

Он тупо уставился на нее.

Ее сердце замерло в груди.

— Ты… ты не можешь стать таким же, как твой отец.

Выражение его лица мгновенно изменилось, и она крепче сжала его руку.

— Тебе должно быть не все равно, — яростно сказала Гермиона. — Ты должен как можно скорее разобраться со всем и понять, что тебе не все равно, потому что если ты этого не сделаешь, она узнает.

В глазах Драко мелькнуло что-то нечитаемое.

Девушка села и продолжала смотреть ему в глаза.

— Она должна стать той, о ком ты захочешь заботиться. Той, кто имеет для тебя значение. Я не… — у нее перехватило горло, — я не знаю, как… что со мной станет в будущем. Если что-то… пойдет не так… ты должен будешь стать тем, кто полюбит ее за меня, — ее голос слегка дрогнул, — полюбит ее так, как любила бы ее я. Она должна быть важна для тебя.

Драко побледнел, но медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

— Обещай.

— Я обещаю.

Гермиона кивнула.

— Хорошо.

***

После нескольких месяцев революций, вспыхнувших в странах, находящихся под контролем Пожирателей Смерти, Международная конфедерация объявила о своем намерении «вмешаться» в ситуацию в Европе в октябре 2005 года. Нестабильность в Европе угрожала Статуту секретности и ставила под угрозу мировое магическое сообщество.

У Волдеморта едва хватило войск, чтобы попытаться оказать подобие сопротивления. Пожиратели Смерти всегда сильно полагались на поддержку Темных Существ, и с распадом союзов Волдеморта у него едва ли оставалась армия, которую можно было бы собрать. Даже среди Пожирателей Смерти распространялась неуверенность в способности выиграть еще одну войну. Министр Тикнесс произносил слабые речи о британском суверенитете, но, несмотря на добросовестную пропаганду «Ежедневного Пророка», волшебный мир устал от войны и больше не боялся Волдеморта.

Стало слишком много недовольных и слишком мало Пожирателей Смерти, чтобы подавить всех. Без Драко в качестве Верховного Правителя не осталось никого, кто мог бы внушить такой же ужас.

Международная конфедерация высадилась в Дании в конце октября и устремилась из Северной Европы в сторону Великобритании.

Наблюдая за тем, как Фронт Освобождения Международной Конфедерации эффективно сокрушает режим Волдеморта, Гермиона испытывала облегчение. Но в то же время ее настигало глубокое чувство предательства, когда она задумывалась о том, что все могло быть иначе, если бы Международная Конфедерация протянула руку помощи Сопротивлению во время войны.

Тошнотворное чувство боли и ярости поднималось в груди Гермионы каждый раз, когда она думала об этом. Не было бы необходимости во Фронте Освобождения, если бы МАКУСА и Международная конфедерация не бросили Сопротивление, которое затем было уничтожено или захвачено в плен.

Гарри, Рон и все остальные могли остаться в живых.

Для Гермионы чтение свежих газет было пронизано потоком одновременно как облегчения, так и ядовитого горя.

***

Она посвятила большую часть своего времени созданию улучшенной версии протеза для Драко. Гермиона словно собирала головоломку из нескольких тысяч кусочков. Она должна была самостоятельно изготовить все детали и соединить их так, чтобы они не мешали другим элементам.

Она закончила работу над улучшенной моделью в ноябре. Драко внимательно следил за ее действиями, пока девушка снимала металлический протез, а затем ставила новый на место. Драко зашипел, а затем вздрогнул, когда все нервы подключились к новому протезу.

— Как у тебя получилось?

Она провела пальцами по фарфоровой обшивке, на ее губах заиграла улыбка.

— Значит, ты можешь это чувствовать?

Он кивнул. Драко разжал пальцы и сомкнул их. Внутри раздался едва различимый металлический жужжащий звук.

Гермиона провела большими пальцами по ладони и наблюдала, как его пальцы подергиваются в ответ.

— Видишь этот узор? Фарфор украшен серебряными нитями. Если бы я встроила подобие чувствительных нейронов непосредственно в металлическое покрытие, это бы расстроило работу механизмов и помешало бы работе других компонентов, но я смогла вплести серебряные нити в фарфоровую обшивку кисти и руки как настоящие нервы. Наибольшая их концентрация в пальцах, — Гермиона погладила его пальцы до кончиков, и он изогнул их так, чтобы поймать ее руку, — так что теперь ты сможешь чувствовать почти все то же, что и здоровой рукой. Внутренние механизмы тут сильнее, чем в предыдущих версиях. Мой план состоит в том, чтобы обновлять их каждую неделю по мере того, как ты будешь адаптироваться к текущему варианту...