Тогда Гермиона была единственной, кто отчаянно жаждал знать, все ли с ним в порядке.

— Не умирай, Драко.

Это всегда было последнее, что она говорила ему.

Девушка всегда произносила эту фразу вместо прощания за мгновение до того, как он аппарировал, стоя в своем одеянии Пожирателя Смерти. Она брала его за подбородок и смотрела ему прямо в глаза.

— Будь осторожен. Не умирай.

Он наклонял голову вперед и целовал ее ладонь, его холодные серые глаза встречались с ее глазами.

— Ты моя. Я всегда буду приходить за тобой.

И Драко всегда возвращался.

Каждый день казалось, что обстановка накаляется все сильнее. Цена победы продолжала расти. Гермиона не была уверена, как далеко руны и его собственная решимость могут завести его, прежде чем все достигнет точки абсолютной невозможности и рухнет.

Она чувствовала это.

Драко шел по лезвию бритвы.

Когда он спал, Гермиона смотрела на его лицо и молилась, чтобы он пережил войну.

Они просто сбегут, когда все закончится. Далеко. Никто никогда не найдёт их. Она решила, что найдет способ, и тихо обещала ему, что для них наступит «после».

Были моменты, когда они почти забывали о том, что находились на войне. Завтракая в номерах. Споря, являются ли хот-доги из местной забегаловки настоящей пищей. Пользуясь неоправданно большими ваннами, которые всегда были в его гостиничных номерах. Целуя друг друга.

Она могла бы провести с десяток лет, просто целуя его и чувствуя жгучее благоговение в том, как он прикасался к ней.

В тот момент, когда их губы соприкасались, Драко прижимал ее тело к своему. Его руки скользили по ее шее, запутываясь пальцами в волосах, пока он углублял поцелуй. Он прижимал ее щеку к своей ладони, а затем скользил вниз по ее телу.

Затем, когда Гермиона начинала задыхаться, он отрывался от ее губ и начинал целовать шею. Посасывая ее пульсирующую точку, пока стягивал с нее одежду. Девушка едва замечала, как одежда скользит и падает на пол, пока он раздевал и исследовал ее обнаженную кожу. Она расстегивала его рубашку и скользила руками по его телу.

Драко крутил застежку ее лифчика, а затем дергал его, прежде чем его руки поднимались к ее груди и дразнили ее, пока Гермиона не начинала хныкать. Его губы скользили по ее шее и плечу, пока он целовал и покусывал ее кожу.

— Идеальная. Прекрасная. Моя. Ты моя, — он выдыхал эти слова, прижимаясь к ее телу, когда обнажал ее для себя. Когда входил в нее. Когда прижимал ее к себе. Когда она распадалась на части в его объятиях или под его губами. Когда он переплетал их пальцы, и она чувствовала, как его хватка усиливается, когда он кончал.

— Я буду заботиться о тебе. Клянусь, Гермиона, я всегда буду заботиться о тебе, — он бормотал эти слова ей в лицо или в волосы настолько тихо, что она едва могла их расслышать.

Однажды ночью в начале мая, полусонная в его объятиях, она услышала, как Драко повторяет эти слова, словно обещание, которое даёт себе снова и снова. Словно он не мог заставить себя прекратить говорить это.

Она подняла голову и взяла его лицо в ладони, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Драко, я в порядке. Со мной ничего не случится.

Он просто смотрел на нее с тем же самым горьким и смиренным выражением, которое было у него во время тренировок. Драко находился в постоянном напряжении, ожидая того, что считал неизбежным.

Война обвилась вокруг них, как терновое гнездо, из которого они не могли выбраться.

Драко успокоился и положил голову ей на грудь, обнимая ее, пока она перебирала пальцами его волосы.

Девушка все еще чувствовала, как он повторяет эти слова.

Она колебалась несколько минут, прежде чем заговорить:

— Расскажи мне о своей матери, Драко. Расскажи мне то, что никогда никому не рассказывал.

Он напрягся и замолчал. Она скользнула пальцами по его плечам и провела по шрамам от рун.

— Использование окклюменции только помогает держать все это в себе. Ты можешь рассказать мне, и я помогу нести твой груз. Расскажи мне о своей матери.

Он не говорил и не двигался так долго, что она засомневалась, не заснул ли он. Затем Драко повернул голову ровно настолько, чтобы она могла видеть его профиль. Выражение его лица было тщательно скрыто, но Гермиона видела, как он сомневался.

— Я никогда раньше не видел, как кого-то пытают, — сказал Драко наконец. — Она была... первым человеком, которого я видел замученным. Он... — Гермиона почувствовала, как у него сжалась челюсть, когда он заколебался, — он экспериментировал на ней, позволяя нескольким Пожирателям Смерти вносить свои идеи о том, что с ней делать. Чтобы наказать Малфоев.

По мере того, как он говорил, его глаза постепенно расширялись, а с лица спадала сдержанная маска. Драко смотрел куда-то вдаль через комнату.

Гермиона наблюдала за ним и представляла его шестнадцатилетнего, приехавшего домой на каникулы.

Домой. Неосознанно шагая в кошмар, из которого ему никогда не выбраться.

— Я думал... — его голос внезапно помолодел, — какое-то время я думал, что если убью Дамблдора достаточно скоро, то она оправится. Что я смогу все исправить... если мне это удастся. Но... когда я вернулся из школы, она была лишь тенью самой себя. Я думаю... она пыталась держаться все лето, пока я тренировался. Но когда я ушел, она сломалась...

На мгновение он замолчал.

Драко снова начал говорить, но тут же закрыл рот. Его губы дернулись, как будто он продолжал выбирать, а затем отбрасывать то, что собирался сказать дальше.

— Не прошло и месяца. Меня не было месяц, — наконец сказал он.

Гермиона запустила пальцы в его волосы. Он закрыл глаза и опустил подбородок.

— Все это должно было быть обратимым, чтобы служить моей мотивацией... они не собирались непоправимо калечить ее. Но он разрушил ее разум. Использование легилименции для пыток — его любимый метод. У нее были приступы, в основном непродолжительные, но иногда очень серьёзные. Особенно потом. Она просто... угасала на глазах. Она часто вздрагивала и, закрывая глаза, начинала раскачиваться, издавая хныкающие звуки. Она не останавливалась часами, и я не мог... не мог всегда оставаться рядом с ней... потому что мне нужно было тренироваться.

Говоря это, он не смотрел на Гермиону. Драко продолжал смотреть в другой конец комнаты. Его голос был низким и дрожащим.

— В тот день, когда я убил Дамблдора, Темный Лорд потребовал, чтобы мы поужинали с ним. Чтобы отпраздновать... он сказал, что мы празднуем мой успех. Ее отпустили всего на несколько часов, и он хотел, чтобы она играла роль хозяйки поместья. Ее трясло настолько сильно, что она едва могла держать столовое серебро. Ее руки тряслись за столом... она несколько раз роняла вилку и паниковала, когда пыталась ее поднять. Очевидно, шум отвлекал его. Поэтому Темный Лорд взял нож для стейка и вонзил его прямо ей в руку. Потом он оставил ее истекать кровью, пока не закончился ужин. Я сидел напротив нее, а она просто смотрела на меня все время, качая головой, предостерегая меня ничего не делать.

Он сжал руку Гермионы.

— Я не мог... ничего сделать. Я пытался защитить ее. Я старался держать ее в своей комнате как можно дольше. Я приводил целителей, чтобы помочь ей выздороветь. Целители разума ни черта не могли сделать. Я должен был начать лечение раньше. Так мне все говорили. Что я должен был вылечить ее раньше.

Гермиона сжала его руку и провела пальцами по рунам. Решительный, хитрый, непоколебимый, безжалостный и непреклонный; стремящийся к успеху.

Чтобы отомстить за свою мать. В наказание за то, что он, как ему казалось, подвел ее.

— Мне очень жаль, Драко.

Он промолчал. Затем закрыл глаза и резко вздохнул.

— Потом... — его голос прервался. Он попробовал еще раз. — Потом... — губы Драко скривились, и он замолчал на несколько секунд. — Потом... она стала понемногу приходить в себя. Однажды я замешкался во время рейда у Финч-Флетчли. Там была маленькая девочка, она, наверно, еще даже не ходила в начальную школу. Непростительные... с ними невозможно притворяться. Ты должен прочувствовать их. Должен действительно иметь в виду то, что собираешься сделать с их помощью. Мне было приказано использовать Круциатус, и я не смог... не смог применить его по-настоящему. Она была... такой маленькой.

Он судорожно сглотнул.

— Беллатриса прокляла меня и девочку, прежде чем позволить Фенриру Грейбеку забрать ее. Он... любил детей. Когда о моей неудаче доложили, Темный Лорд воспринял это как признак того, что я недостаточно предан или мотивирован. Он привел мою мать, чтобы показать, как правильно накладывать Круциатус.

Последовало долгое молчание.

— Она только начала поправляться, когда это случилось.

Гермиона подозревала, что на пальцах ее руки останутся синяки.

— Беллатриса действительно заботилась о своей сестре, в каком-то смысле. Она никогда не возражала Темному Лорду, но всегда пыталась удержать меня от неудачи. Летом, перед тем, как мне предстояло вернуться в школу, она приложила все усилия, чтобы тренировать меня. Я попросил ее научить меня всему, чему она научилась у Темного Лорда, и она это сделала.

Его голос изменился. Он становился все более знакомым по мере того, как его история подходила к концу. Следы его жесткого и резкого тона начали проявляться.

— Я перепробовал все, чтобы увезти маму. Чтобы вытащить ее оттуда. Но я не мог бежать вместе с ней. Я все приготовил, но не смог убедить ее уехать без меня. Я даже подумывал о том, чтобы применить Империо и заставить ее уйти. Но я слишком хорошо ее знал. Если бы я потерял сознание или умер, в ту же секунду, как спало заклинание, она бы сразу же вернулась, чтобы отыскать меня. И я не мог запереть ее... чтобы она не могла... я не... я не хотел быть тем, кто держит ее в клетке. Я не хотел, чтобы она снова почувствовала себя в ловушке.

Его голос стал глухим.

— Когда она умерла... когда я приехал, поместье Лестрейндж уже лежало в руинах. Я не знал, что произошло, пока меня не вызвали. О том, что она находилась там, почти не упоминалось, и то, что она умерла, ни для кого не имело значения. Палочка Дамблдора раскололась пополам. Это было как-то связано с Беллатрисой. Палочка была единственной вещью, которая имела значение для Темного Лорда. Он убил каждого Пожирателя Смерти, который выжил. Я стоял там, окружённый телами, стараясь не закричать.

Он замолчал и долго ничего не говорил.

Гермиона высвободилась из-под него и села. Она смотрела на него сверху вниз, и в ее груди разрасталось ощущение тупой, разрывающей боли.

Его глаза были настороженными, когда он оглянулся на нее.

Она легонько коснулась его щеки.

— Драко... я — не твоя мать.

Он вздрогнул и открыл было рот, но она продолжала, не давая ему перебить себя: — Грюм и Кингсли не причинят мне вреда, если ты провалишь задание. Они не собираются пытать или подвергать меня опасности, чтобы наказать тебя. Я не заложница. Я участвую в этой войне, потому что хочу этого. И я вовсе не хрупкая. Я не собираюсь ломаться. Пожалуйста, — она провела большим пальцем по его скуле, — поверь мне.

— Позволь мне вытащить тебя отсюда. Пожалуйста, Гермиона. Клянусь Богом, это никак не повлияет на мою помощь Ордену. Позволь мне вытащить тебя отсюда.

Она покачала головой:

— Я не могу уйти. Я верна Ордену. Я не собираюсь убегать, пока все остальные сражаются. Мы вместе сражаемся на этой войне. Позволь мне помочь тебе. Ты не должен делать все в одиночку.

Его глаза сверкнули, и она увидела в них отчаяние и покорность судьбе. Понимание этого разрывало её изнутри.

— Драко, ты не можешь просить меня бежать от войны.

Его губы скривились, и он усмехнулся:

— Почему бы и нет? Или что, ты еще недостаточно сделала ради них? Они продали тебя. Что, если бы я оказался... — его голос оборвался. Он отвернулся от нее. — Что, если бы это предложение поступило от кого-то другого? Или я не тренировал бы тебя, а Поттер все равно бросил бы тебя сражаться в одиночку?

Она провела большим пальцем по его коже. Там была едва заметная линия шрама в том месте, где она исцелила его.

— Я сама согласилась на это, Драко. На все это. Никто меня не заставлял. Мы не можем просто решить в какой-то момент, что уже сделали достаточно, и оставить других разбираться с остальным. Война устроена не так.

Он стиснул зубы и с горечью посмотрел на нее.

Но ему было все равно. Ему не было дела до того, выживет ли на войне еще кто-нибудь, кроме нее. Они все могут умереть, и ему будет все равно.

Он дал нерушимую клятву. Даже если бы Драко был в силах избавиться от своей Темной метки, то не смог бы сбежать, пока продолжается война. Он загнал себя в ловушку без шанса на спасение.

Гермиона печально вздохнула и опустила голову, уткнувшись лицом в его плечо. Он обернул руки плотно вокруг нее.

Она уже почти заснула, когда снова услышала слабый шепот его голоса:

— Я буду заботиться о тебе. Клянусь, я всегда буду заботиться о тебе.

Спасательные операции прекратились. Кингсли отложил их до тех пор, пока не станет известно больше о наручниках из Сассекса. Первые образцы кандалов были использованы на заложниках во всех тюрьмах.

Сопротивление было почти полностью загнано в подполье и в маггловский мир. Повсюду было так много темных существ и егерей, что им стало трудно перемещаться.

Кингсли начал еще сильнее полагаться на разведывательную команду и больше использовать Драко в армии Волдеморта. Дезинформация. Саботаж. Как будто армия Пожирателей смерти была машиной, которую нужно было разобрать. Конверты с указаниями становились все толще с каждым разом, когда Гермиона их передавала.

Драко редко упоминал о том, что делал, но она могла сказать, что тот находился на грани срыва. С каждой их встречей он выглядел все более отчаянным.

Это разъедало ее изнутри. Смотреть, как он разрывается между тем, что должен делать для обеих сторон.

Почти вся нагрузка на Гермиону со стороны Ордена исчезла. Она являлась ошейником Драко. У Кингсли и Грюма не было для неё более важных заданий, чем поддерживать непрерывную подачу информации от противника.