Я так много упустил. Это предложение продолжает крутиться у меня в голове. То, которое бьет мое сердце до боли. То, которое заставляет меня вздрагивать, как будто я могу выгнать эту мысль из своего тела. Моя голова резко поднимается, когда я слышу тихий стук в дверь.

— Тео? Я, эээ... я принесла тебе ополаскиватель для рта. Могу я войти?

Я краснею, встаю и открываю дверь до конца. В спешке я не удосужился закрыть ее и запереть. Мое зрение помутнело по краям, а мой живот перевернулся, когда осознание того, что у меня есть ребенок, ударило меня по коленям. Маленькая девочка. И я так чертовски много упустил. Я принимаю Уинтер, действительно принимаю ее, теперь вижу ее в другом свете.

Волосы собраны в небрежный пучок. Лицо без макияжа, темные круги под глазами, которые пристально смотрят на меня и широкие, как блюдца. Она выглядит уставшей, но более здоровой, чем в последний раз, когда я ее видел. От нее исходит сияние, словно она проводит время на улице.

Я позволяю своим глазам скользить по ее телу, но снова поднимаю их к ее лицу, когда дохожу до ее груди. Ее свободная майка ничего не скрывает, и она не носит бюстгальтер. Разглядывать очертания ее сосков через тонкую серую ткань — не то, что нужно в этот момент, поэтому я сосредотачиваюсь на ее ледяных голубых глазах, в которых кружится так много вопросов.

Но она их не задает.

Она протягивает белый пластиковый стаканчик, наполовину наполненный жидкостью, подходящей к ее глазам.

— Вот.

Когда я беру стаканчик, наши пальцы соприкасаются. На минуту я кладу подушечку своего указательного пальца на кончик ее пальца. Я скольжу им к следующему суставу, чувствуя, что я касаюсь края всех способов, которыми мне нужно извиниться. Я даже не знаю, с чего начать.

— Спасибо. — Я выливаю мятную жидкость обратно, затем опираюсь руками на раковину и смотрю в слив, пытаясь осознать все, как изменилась моя жизнь сегодня.

Дочь.

Меня накрывает еще одна волна тошноты, поэтому я сплевываю, ополаскиваю рот и сажусь на пол, облокотившись спиной на ванну, плюхнувшись задницей на плюшевый розовый коврик для ванной.

— Хочешь посидеть в гостиной? — Голос Уинтер мягкий, спокойный.

Я слышал, как люди называют ее ледяной, но я вижу сильную женщину. Та, которой я восхищаюсь еще больше.

— Думаю, мне стоит держаться поближе к туалету. — Я смотрю на розовую пенную утку, покрывающую кран, и на органическое детское мыло с маленькими кубиками ABC на передней этикетке.

Ее губы сжимаются, когда она смотрит на меня.

— Слушай, здесь чисто, но как... не настолько чисто.

— Честно говоря, чистота в твоей ванной — последнее, что меня сейчас волнует.

Ее ресницы трепещут в такт нервному кивку головы.

— Да. Ладно.

К моему удивлению, она ставит ополаскиватель для полости рта на полку и направляется в мою направление, плюхнувшись на коврик в ванной прямо рядом со мной.

Ее мягкие трикотажные шорты свисают по бедрам, когда она поднимает колени и прижимает голую ногу к моей.

— Это нормально?

Я киваю, все еще глядя на ее гладкое загорелое бедро, ее бедренная кость намного короче моей. Я помню, каково было схватить это бедро, как она обхватила их обоих вокруг моей талии и притянула меня к себе.

Круглые светильники над туалетным столиком гудят, а единственные другие звуки в ванной — это мягкий шум дождя по окнам и наше дыхание в такт.

— Как ее зовут? — в ответ на мой вопрос раздается хриплый смех. — Пожалуйста, скажи, что ты не назвала ее Осенью.

Уинтер фыркает и опускает голову.

— Блин. Я бы никогда. — Затем она поворачивает свое лицо ко мне, печаль запечатлелась на ее прекрасном лице. — Ее зовут Вивьен Гамильтон. Но мы все зовем ее Виви.

Мы все.

Эти два слова бьют по мне, как тонна кирпичей. Мы все. Все здесь знают ее. Видели, как она растет. Должны были быть там, когда она родилась.

И я понятия не имею.

— У нее есть второе имя?

— Нет.

Я киваю. Кого волнует второе имя? Боже, я идиот.

— В какой день у нее день рождения?

— Двадцать второго сентября. Было бы глупо назвать ее Осенью с такой датой рождения.

Я усмехаюсь, но сдавленно.

— Как прошли роды?

Она моргает на меня.

— Роды?

— Да. Ее роды. Как прошли?

— Это... это... — Она замолкает. — Извини, я не ожидала, что ты задашь мне этот вопрос.

— Я хочу знать все, Уинтер. Каждую маленькую деталь.

— Хорошо. — Ее лицо немного морщится. — Ну, не каждую маленькую деталь.

— Моя мама акушерка. Меня не шокируешь после многих лет, которые я слушала, как она рассказывает истории о родах.

Моя мама. Еще один камень приземляется мне в живот. Это ее выпотрошит. Она будет взволнована, но и убита горем одновременно. Я знаю, потому что именно так я себя чувствую сейчас.

— Честно говоря, это было невероятно. Мощно. И изнурительно. Но так вознаграждающе. Она была здорова, и я тоже.

Я проглатываю слова, которые должен был там быть из-за комка в горле.

— Тео? — Ее колено толкает мое. — Если я не говорила с тобой, то с кем я говорила? Я взяла твой номер из списка участников Hamilton Athletics.

— Вероятно, это был Джефф в Hamilton Elite.

— Подожди. — Она поднимает руку. — На работе у моего отца?

Я киваю, глядя на свои руки, нажимая на мозолистые подушечки.

— Я перефокусировался после того Рождества и отключил весь шум. Все социальные сети, все это... — Я откидываю голову назад и стону, глядя в потолок.

— Женщины? — Уинтер не меняет интонации голоса.

— Да. Новый телефон показался мне самым простым способом отключиться. Я отдал его Джеффу, чтобы он мог управлять моими аккаунтами в социальных сетях. Я сказал ему сообщать мне, если придет что-то важное.

— Хм. — Она кивает, долго и медленно, почти покачивая телом под его тяжестью.

— У тебя все еще есть сообщения?

— Не голосовые. — Она фыркает, вытаскивая телефон из кармана. После нескольких движений она передает его мне. Тео Сильва — контакт сверху, и я дважды проверяю номер. Я знаю, что она видит, как я это делаю, потому что чувствую, как она напряжена. Но мне нужно точно знать, что она связалась с нужным человеком.

Номер правильный, и часть меня хочет, чтобы это было не так, чтобы я мог злиться на нее за то, что она не прилагала больше усилий, чтобы связаться со мной. Я хочу, чтобы кто-то другой, а не я, был виноват в этом колоссальном гребаном беспорядке.

Но когда я читаю сообщения в чате, все эти чувства испаряются, и на их место приходит гнетущий страх. Горе. Тошнотворное скручивание в моем желудке. Потому что ни одна женщина в здравом уме не будет продолжать пытаться выследить меня, получив ответ в виде такого сообщения.

Мне неинтересно разговаривать.

Спасибо, что сообщила мне.

Я убью Джеффа голыми руками. Он может быть единственным человеком в мире, который посчитает эти сообщения «не важными».

В моей груди разворачивается тревога. Меня переполняет инстинкт взять этот беспорядочный клубок дерьма и распутать его. Сделать все как можно лучше.

Когда я снова смотрю на Уинтер, она съежилась, ее взгляд снова устремлен на ногти.

— Уинтер. Посмотри на меня.

Ее язык высовывается, чтобы нервно провести по губам, но она не переводит взгляд в мою сторону.

Я протягиваю руку, игнорируя острый укус в ключицу, и нежно направляю ее подбородок пальцами. Когда она наконец смотрит на меня, я позволяю своему взгляду проследить их, желая знать, что я полностью владею ее вниманием.

— Если бы я знал, я был бы здесь на каждом шагу. Поддерживая тебя любым способом, в котором ты нуждалась. И Уинтер?

— Да? — Впервые за сегодня ее голос звучит слабо.

Я ловлю случайную слезу, которая скользит по ее щеке, и смахиваю ее, подавляя ярость в груди из-за того, как все это развернулось.

— Теперь, когда я здесь? Я здесь. Хорошо? Никаких ожиданий, но я хочу, чтобы ты позволила мне помочь тебе. Я хочу узнать ее, если ты не против.

Она кивает, и снова текут слезы. Я поднимаю другую руку и пытаюсь поймать их все, но у меня ничего не получается. Они текут слишком быстро, поэтому я прижимаю ее голову к своей груди и решаю позволить ей намочить мою уже влажную рубашку.

Кажется, это меньшее, что я могу сделать для этой женщины после того, как я ее подвел.

Я не сплю. Несмотря на то, что мы перевезли всю мою мебель в этот совершенно новый дом, он не кажется моим. Я лежу на спине, уставившись в потолок.

У меня Питер втиснут подмышку, он тихонько храпит с одной стороны от меня, а сожаление с другой стороны, одна рука у меня на горле.

Уинтер всегда каким-то необъяснимым образом влекла меня к ней, и знание того, что она всего в нескольких шагах от нас с нашей дочерью? Это что-то изменило во мне.

Я не хотел мешать или переходить границы, но мне хотелось сидеть на полу в детской и смотреть на Вивьен всю ночь.

Знать, что однажды ты захочешь иметь детей, совсем не то, что столкнуться с тем, что уже есть. Я не знаю, как это выразить.

Но я знаю, кто это сделает.

Морщась, ворочаясь в постели, я беру телефон с тумбочки и звоню маме.

— Что случилось? — отвечает она на звонок. Ее инстинкты дикие.

— Почему что-то должно быть не так, чтобы я тебе звонила? Ты моя мама.

— Правильно, но я тебя знаю. Сейчас у тебя шесть часов утра в воскресенье, а это значит, что здесь пять.

— Черт. Извини, мам.

— Все в порядке. Я как раз собиралась заняться восстановительной йогой. Я могу решить твои проблемы, пока заварю себе зеленый чай.

Я фыркаю. Я не думаю, что кто-то может решить эту проблему за время, которое требуется, чтобы заварить чашку чая.

— Почему бы тебе просто не поспать? Это же выходные.

Она насмехается надо мной, и я слышу, как на другом конце провода стучит шкаф.

— Я обязательно скажу это следующей маме, которая будет рожать в выходные. Извини, куколка. Тебе придется подождать до понедельника.

Я усмехаюсь, потому что вспоминаю, как мне приходилось заботиться о своей сестре в неурочные часы, когда маме приходилось спешить на роды. Или, когда мы были моложе, нас будили, чтобы она могла отвезти нас к другу.

Она сделала все, что могла после смерти нашего отца. Быть матерью-одиночкой двоих детей было нелегко. Хотя, когда она устроилась преподавателем акушерства в колледж, дела немного пошли на лад.

— Справедливо.

Питер громко храпит рядом со мной, нисколько не обеспокоенный телефонным звонком.

— О, это маленький Питер?

Предоставьте Ретту испортить имя моей собаки. Маленький Питер отчетливо похож на пенис. Но я не собираюсь говорить маме, чт…

— Боже. Каждый раз, когда я произношу имя этой собаки, я думаю о члене.

Я издаю лающий смех, и от того, как он сотрясает мое тело, просыпается Маленький Питер. Он бросает на меня презрительный взгляд, словно я худшая подушка в мире, и тыкается носом в ответ. Когда я подобрал его на улице в Мексике, я думал, что он подумает, что я его герой, но отношение этой собаки непреодолимо.

— Это правда. Надеюсь, ты не назвала его в честь своего...

— Мама. — Я закрываю глаза и потираю пальцами брови.

— Ладно. Мы сбиваемся с пути. — Тихий гул кипящей воды на заднем плане проникает в трубку. — Скажи мне, что не так.

Я вздыхаю.

— Не знаю, неправильно ли это слово я бы использовал.

— Хватит ходить вокруг да около, Тео.

— У меня есть дочь. — Мне кажется, что я прокричал эти слова. Почему-то произнести их вслух совсем не то, что услышать или просто повторить их в голове.

На линии тишина.

— Я узнал только вчера вечером.

Я жду несколько тактов. Все еще тишина. Я переворачиваю телефон, чтобы проверить экран и убедиться, что я все еще подключена.

— Мама?

— О, Тео. — Она почти вздыхает, как будто я ее изнуряю. И я уверен, что на каком-то уровне это так. Выбор карьеры, которая убила моего отца, может быть одним из самых изнурительных поступков, которые я когда-либо делал для своей матери, но она все равно поддерживает меня. Она всегда так делала. Я надеюсь, что я не зашел слишком далеко с этой маленькой новостью.

— Ты в порядке?

Тяжелый вдох, который я затаил, заставляет меня выдыхать.

— Я... да. Я думаю, я просто в шоке.

— Как это произошло?

— Ну, мама, когда двое людей...

— Теодор Сильва. Не превращай это в шутку, чтобы справиться со своими чувствами. Поговори со мной.

Я слышу, как она наливает воду в чашку, принимая все как есть, как она всегда делала с нами, детьми. Вселенная благословила ее двумя пригоршнями. Джули такая же плохая, как и я.

— Что ты хочешь знать?

— Все! Сколько ей лет? Как ее зовут? Она похожа на меня? Когда я смогу с ней познакомиться? И как, черт возьми, это произошло?

Никто, кроме Лоретты Сильвы, не воспринял бы это так легко.

— А ты начала меня прикрывать шутками.

Она дует в ответ, и я могу представить, как она проводит рукой по себе, словно отмахивается от мухи, как будто мы в одной комнате.

Итак, я рассказываю ей все, что знаю, отмечая ее счастливый вздох, который она делает, когда я рассказываю ей о Вивьен. Я не скучаю по сдавленному звуку, который застревает в ее горле, когда я объясняю, как все это потерялось при переводе.

— Я могла бы убить этого придурка Джеффа, — бормочет она.

— Нет, он мой, его можно убить.

— Тео! Ты не можешь так угрожать. Ты теперь отец.

Блядь. Теперь я отец.

— Ладно, мне нужно собраться, прежде чем я перейду этот мост. И рассказать отцу Уинтер, поскольку он босс Джеффа, и это все его огромный кудахта.

— Так, мама — невестка Ретта?

— Ну, свадьба только в следующем месяце. Помнишь? Ты приглашена.

— Не будь таким, Тео. Ты знаешь, о чем я спрашиваю.

Мои зубы царапают нижнюю губу, когда я смотрю на белый потолок в стиле попкорна. Поскольку я не повесила жалюзи, утренний свет заполнил комнату, а голубой оттенок придает пространству прохладную, безмятежную атмосферу, которая напоминает мне о Уинтер.

— Да. Это она.

— А. Та девушка, да? Ну, я не могу дождаться встречи с ней.

— Вивьен?

— Нет. Ну да. Но и Уинтер тоже.

Я улыбаюсь потолку.

— Да, я думаю, она тебе понравится.

— Как она держится? Я никогда не была матерью-одиночкой с ребенком. Но я помню, как твой отец уехал в дорогу и оставил меня дома одну с вами двумя. Я бы практически швырнула тебя ему и вышла за дверь, как только он возвращался, просто чтобы побыть несколько минут наедине с собой.

— Я думаю, она в порядке. Счастливая, но подавленная, если это имеет смысл?

— Это имеет смысл. Если бы я написала словарь, это могло бы быть

определением, которое я дала бы материнству.

Я смеюсь, уже легче от разговора с мамой.

— Тео, милый, вопрос, который сейчас задал бы себе любой хороший отец: что ты сделаешь, чтобы она не чувствовала себя подавленной?