Дым от папирос витал в воздухе штабной землянки. Небо, которое я наблюдал через амбразуру, начало светлеть. А напряжение на усталых лицах командиров и особиста говорило о важности предстоящего задания.

Как и обещал Резников, оно и правда предполагалось особенное. Да и сам начальник разведки дивизии уже обозначил, что полёт будет за линию фронта.

— Для вас, как я понял, это первый вылет на разведку. Но новичкам везёт, так ведь, Алексей Семёнович? — спросил Виноградов у Резникова.

Командир полка молча кивнул и опустился на стул рядом со столом начальника штаба. Сам же Бубнов в это время спал сидя, положив голову на стол.

— Ладно. Не будем говорить громко, чтобы не разбудить капитана. Он всю ночь выяснял обстановку на линии фронта, — произнёс начальник разведки и подозвал меня к карте, разложенной на другом столе, сбитом из ящиков.

Я подошёл ближе, положив на стол свой планшет и карандаш, приготовился слушать Виноградова.

— Обстановка следующая. Немцы рвутся к Днепру и явно собираются отсечь 16-ю и 20-ю армии, не дав им переправиться по Соловьёвой переправе. Штабу фронта позарез нужны свежие данные о перемещении немецких механизированных частей, а именно вот в этом районе.

Майор показал карандашом на район севернее переправы — города Ярцево, районы рек Вопь и Хмость, а также автомагистраль Минск — Москва.

— Что именно нужно искать?

— Хоть нам и удалось нанести чувствительные удары по скоплениям техники и войск противника, но движение продолжается. Нужно знать, где оставшиеся колонны техники. Возможно, на Минском шоссе. Эта магистраль как раз севернее переправы. Ищи всё, что связано с танковой группой Гота. Это грузовики снабжения и, конечно, мотопехота. В общем, всё что идёт к Ярцево или переправе.

— Понял. Маршрут разрешите уточнить? — спросил я.

Начальник разведки кивнул и подозвал Резникова. Командир полка показал схему маршрута со всеми параметрами и профилем.

— Пересекаешь линию фронта южнее Ярцево. Далее отворот на Духовщину, проходишь по прямой три минуты и разворот на Пречистое. После возвращаешься вдоль русла реки Вопь.

Я внимательно вглядывался в изгибы топографических линий. Вроде ничего особенного в этой задаче нет. Вот только каждый такой полёт — огромный риск нарваться на немецкие самолёты, патрулирующие всё воздушное пространство над территорией, которую они контролируют.

Виноградов выпрямился, заложив руки за спину, а Резников продолжил доводить профиль полёта.

— Высота до линии фронта — три тысячи метров. Как пройдёшь зенитный заслон, падаешь на бреющий полёт. Идёшь на высоте пятьдесят, максимум сто метров. Используешь рельеф местности, жмёшься к верхушкам деревьев. Если нужно, делаешь «горку» до 200–300 метров, но не выше. Скорость наивыгоднейшая 300–320 км/ч. Радиомолчание абсолютное, немцы пеленгуют. Твоя машина оборудована плановым аэрофотоаппаратом АФА-И, но главная надежда — на твои глаза.

Тут вступил в разговор и Руднев, щёлкнув своим портсигаром.

— В бой не вступать ни при каких обстоятельствах. Ваша задача — привезти плёнку и всё, что успеете обнаружить. Ваша информация очень важна.

— Вы не первый, кого мы отправляем в тот район, — добавил Виноградов.

Я посмотрел на Батю, а потом и на «разведчика» с дивизии. Такое ощущение, что они мне что-то не договаривают.

К тому же до сих пор мне не сказали, полечу я один или с ведомым.

— Что-то ещё, товарищ майор? — уточнил я.

Виноградов прокашлялся и продолжил.

— Да. Ночью группа из двенадцати бомбардировщиков ТБ-3 в полном составе была сбита на подлёте к данному району. Причём не зенитными средствами, а именно перехвачена Мессершмиттами. Даже не успели отбомбиться.

Похоже, это те самые бомбёры, которых мы с Резниковым вчера видели ночью, пролетающими недалеко от нашего аэродрома. Вообще, удивительно, что настолько результативно отработали истребители немцев. К тому же ночью.

— Понял. Ещё вопрос, кто ведомый? — уточнил я.

— Тут тоже особенность. Потери у нас в полку большие. Поэтому… — начал говорить Резников, и в этот момент в дверь землянки постучались.

— Разрешите? — прозвучал за спиной знакомый голос.

— Заходите, капитан, — сказал Резников, и я повернулся, чтобы увидеть вошедшего.

Им оказался тот самый Валерий Ведерников, командир эскадрильи Як-1. Капитан вошёл в комнату и подошёл к столу. При этом он даже на меня не взглянул, а только выпрямился во весь свой рост и расправил плечи.

— Мне сказали, у меня будет особое задание, — произнёс Ведерников, смотря на карту

— Да, капитан. Вы полетите за линию фронта. Задача — разведка, — сказал Виноградов.

— Понял. Что именно нужно разведывать? Какие сведения нужно привезти? Фотоаппарат будет на борту?

Судя по рвению Ведерникова, он был готов на всё и даже чересчур проявлял готовность.

— У вас не будет фотоаппарата. Всё, что найдёте касаемо противника, расскажете по возвращении. Ваша основная задача — прикрывать ведущего, — обозначил Резников задачу Валерию.

Тут Ведерников и увидел, что я нахожусь в комнате. На его лице читалось удивление, смешанное с непониманием ситуации.

Мне и самому было непонятно, как мы будем работать в паре — ЛаГГ-3 и Як-1 с их несколько разными скоростными и манёвренными характеристиками.

Тем не менее, с тактической точки зрения, задумка правильная. Главное правильно выдерживать своё место в строю.

— Задачу понял, товарищи командиры, — кивнул Ведерников.

— Вот и хорошо. До встречи! — пожал нам руки Резников и отпустил на стоянку.

Спустя несколько минут мы уже шли с Валерием к стоянкам наших самолётов. Остальные лётчики ещё только шли на завтрак, а мы уже готовились взлетать с первыми лучами солнца.

— Парадоксальная ситуация, — проговорил Ведерников, когда мы вышли на стоянку.

— И в чём же парадокс? — спросил я, проскальзывая на мокрой траве.

— А ты не чувствуешь, что мы с тобой как бы из разных категорий? Я капитан, командир эскадрильи, и вообще в соседнем полку служу на другом типе самолёта.

Говорил Ведерников так, как будто перед ним только что пришедший из лётной школы сержант.

— Вы, товарищ капитан, сейчас хвалитесь или как? — уточнил я.

Ведерников остановился и схватил меня за плечо.

— У Коровина научился острить? Ну-ну. То что ты сбил несколько немцев это хорошо, молодец. Но на разведку ты однозначно не летал, а мне приходилось. Так что большого дядю послушай. Твой комэск тебе наверняка о разведывательных полётах не рассказывал.

Начинается! Теперь будет рассказывать, что он больше всех видел и знает.

— Не спорю, что вы, Валерий, имеете определённый опыт. Но и не надо мне показывать, что вы круче яиц «вкрутую». Сейчас у всех боевого опыта хватает. Так что давайте о деле. У нас с вами приказ — привезти важные сведения. А мериться размерами… эго, будете с другими. Думаю, вы меня поняли, — проговорил я.

Ведерников причмокнул и молча кивнул, сложив руки на груди.

— Давай ещё раз определимся, как полетим сейчас?

В голосе Валерия уже не было напыщенности. Может оказывается нормально разговаривать.

— Никаких пеленгов и привязки к моему хвосту. Я лечу на предельно малой высоте, а вы будете прикрывать меня, выдерживая высоту на 100–200 метров выше. У вас полная свобода манёвра и обзор, — предложил я

Ведерников на секунду замер. Для него слышать такое построение в воздухе пока в новинку. Он ведь всё ещё следует довоенным уставам, которые не подразумевали подобной тактики «этажерки».

— Допустим. Что касается сигналов в воздухе. Я так понял, что радиостанции не используем, — проговорил Валерий.

— Здесь предлагаю не стесняться. Если увидели мессеры, в молчанку играть уже нет смысла. Нас на той стороне всё равно увидят. Единственная ваша задача — просто разрушить им идеальный заход на цель. Бейте на пересечение курса и сразу уходите. Я же уйду сам.

Ведерников кивнул, соглашаясь с моим предложением. Я протянул ему кулак в перчатке, но он не сразу понял, что нужно сделать с этим жестом.

— Это что значит? — спросил Валерий.

— Долго объяснять, — ответил я, сам схватил руку Ведерникова и прислонил костяшки к своему кулаку.

На этом мы и разошлись по самолётам. Мой 88-й борт уже был готов, а механик Акимович вылез из-под фюзеляжа, где он устанавливал камеру для съёмок.

— Николаич, ты чего в такую рань да ещё с этой лупой под брюхом? — спросил он у меня, помогая надеть парашют.

— Особое задание с особым оборудованием, — ответил я, затягивая ремешок шлемофона.

— Дюже особое. Ещё и этого… невдалого в пару тебе дали. Вон как зыркал, — возмущался старшина на Ведерникова.

Сам же Валерий уже занял место в кабине, показывая механику, что готов запускаться.

— Да нормальный он. Всё же одно дело делаем — Родину защищаем.

— Коли так, чего ведёт себя как фон Барон. У него лицо, будто ему под нос навоза накидали свеженького.

— Ну он по жизни такой недовольный. Ничего страшного. Это он злой, потому что ему ещё майора не дали, как комэску нашему, — ответил я.

— Дюже много хочет. Ты там аккуратнее. Не нравится мне это ваше особое поручение.

Старшина помог мне забраться в кабину, и мы приготовились запускаться. Расчётное время для начала запуска ещё не наступило. Я ещё раз пробежался взглядом по маршруту, чтобы примерно запомнить ориентиры и поворотные пункты.

В голове ещё сидела мысль, как же так получилось потерять всю группу бомбардировщиков ещё на подлёте к целям. К тому же ночью.

Сразу вспомнился мой ночной перехват на подступах к Вязьме. Там удалось подбить только один Хейнкель, а ещё пару сбили мои товарищи. Но остальная группа немецких бомбардировщиков ушла на обратный курс. То есть всю группу было уничтожить практически нереально.

А здесь 12 бомбёров ТБ-3 и на большой дальности. Что-то совсем не так в этой истории.

Стрелки часов показали 4:56. Пора было запускаться.

— От винта! — скомандовал я и приступил к запуску.

Рёв моторов М-105П разорвал предрассветную тишину над Тройкино. Из выхлопных патрубков вырывались сизые языки пламени.

Первым начал выруливать Ведерников. Ему предстоит первому взлететь и прикрывать меня сверху. Следом на исполнительный старт вырулил и я.

Валерий махнул мне из кабины и начал разбегаться по полосе. Только он оторвался и начал делать разворот, я отпустил тормоза и двинул рычаг управления двигателем вперёд.

ЛаГГ-3 мелко задрожал и сорвался с места. Самолёт начал медленно разбегаться по росистой траве.

Скорость росла медленно, а хвост неохотно отрывался от земли. Самолёт набрал установленную скорость и оторвался от взлётной полосы.

Я быстро перевёл кран в положение уборки шасси. Тут же послышался глухой удар, когда стойки убрались. Я выдержал направление и посмотрел в зеркало. Ведерников уже пристроился справа и занял высоту метров на 100 выше меня.

Я разогнал самолёт над землёй и начал отворачивать влево на курс 300°. Как раз в направлении Соловьёвой переправы.

Компас КИ-10 показывал мне курс, а по карте я уже сверял ориентиры на подступах к Ярцево и реке Вопь.

Внизу разворачивалась страшная картина летнего утра сорок первого года. Чем дальше мы уходили на запад, тем больше становилось выжженных дотла деревень, а линии окопов становились видны всё отчётливее. А над переправой продолжали подниматься чёрные столпы дыма.

Минут через десять полёта я потянулся к приборной доске. Пора было готовить к работе АФА-И. Этот фотоаппарат установили за моей бронеспинкой в хвостовой части фюзеляжа.

Я быстро щёлкнул тумблером питания. Затем осторожно выставил интервал между кадрами. Красная лампочка на пульте мигнула и загорелась ровным светом. Аппаратура была готова и ждала только нажатия тумблера запуска.

— А вот и «ленточка», — проговорил я.

Внизу беспрерывно пульсировали короткие залпы артиллерийских батарей. Над передовой висел плотный смог от разрывов, который буквально слился в единую полосу.

Линию фронта прошли без происшествий. А вот через пару минут всё поменялось.

В этот момент немцы открыли огонь по нам. Небо начало наполняться шапками разрывов зенитных снарядов. ЛаГГ начало ощутимо потряхивать. Один из разрывов лёг совсем рядом. Самолёт подбросило взрывной волной так, что ремни больно впились в плечи. По фюзеляжу, как будто раскидали камни.

В хвостовую часть опять прилетела очередь из пулемётов.

Я тут же резкое отклонил левую педаль, ручку управления в противоположную сторону, чтобы выполнить скольжение влево. Самолёт резко развернуло, а снаряды прошли рядом с кабиной.

Ведерников следом за мной синхронно выполнил скольжение вправо, уходя из-под огневого воздействия.

Пилотирование ЛаГГ-3 на высоте 15–20 метров дело весьма изнурительное. Скорость уже под 400 км/ч, а ручка управления стала совсем тугой.

Левая рука постоянно металась по кабине. То обороты прибрать, то подкрутить «штурвальчик» триммера, чтобы снять нагрузку с кисти.

А ещё большое внимание надо уделять температуре жидкости. Приходится постоянно играть створками водяного и масляного радиаторов. Весь полёт шёл с перспективой перегреть движок или потерять скорость из-за открытых створок.

Ещё через минуту мы подлетели к точке разворота на Пречистое. Воздействия с земли пока здесь нет. Зато впереди видно, как над просёлочными дорогами поднимаются столпы пыли.

Яркое солнце с каждой минутой всё сильнее и сильнее начинает припекать и приходится щуриться до слёз. В кабине становилось душно, а по спине под гимнастёркой уже струился пот.

Ручку отклонил на себя, чтобы осмотреться. Скорость сразу стала наивыгоднейшая для съёмки. И тут же выровнял машину над самой дорогой. Впереди сквозь пыль уже отчётливо проступали силуэты немецкой бронетехники.

Снова снизился. Высота вновь была пятьдесят метров, а скорость держал на отметке 400 км/ч. Земля быстро проносилась под крылом.

Я плотно держал ручку управления. Один не самый скоординированный манёвр, и я зацеплюсь за верхушки деревьев.

Палец правой руки аккуратно лёг на тумблер АФА на приборной доске.

Колонна техники всё ближе.

Но что здесь ещё есть. От дороги в сторону леса много накатанных дорог. Как будто недалеко какие-то объекты, накрытые маскировочными сетями. Фотографировать надо прямо сейчас. Делаю очередную горку. Скорость вновь падает до 320 км/ч.

Щёлк!

За спиной сквозь гул двигателя и через бешеную вибрацию фюзеляжа зазвучал стук.

Клац, клац, клац… Это вращался электромотор, сматывая катушку с широкой плёнкой. А следом за этим срабатывал затвор.

И тут внизу всё закипело. Навстречу мне потянулись десятки огненных трасс. «Пунктиры» прошивали воздушное пространство в считаных сантиметрах от кабины, а по обшивке уже забарабанили осколки.

— Две минуты, и надо уходить, — крикнул в эфир Ведерников.

Видимо, устал молчать Валерий. Да это уже и не нужно, раз по нам открыли огонь.

— Ещё не прошли весь маршрут, — ответил я.

Раздался очередной удар по фюзеляжу. Следом очередь из пулемётов прошла мимо. Всё начало сливаться в один большой поток манёвров и повреждений.

Надо продолжать держать ЛаГГ на прямом курсе у самой дороги.

— Раз… два… три… — отсчитывал я секунды, необходимые для кадров.

И вновь прямо по курсу в меня полетел огненный град зенитных снарядов. Это уже явно не ПВО колонны.

— Откуда стреляют? — громко крикнул в эфир Ведерников, но я сам не мог определить.

Такое ощущение, что где-то вкруг выстроились зенитки и атакуют нас. Я сманеврировал влево. Далее ушёл со скольжением вправо. А под нами по-прежнему только лес и какие-то… строения в маскировочных сетях.

— Отворачиваем, отворачиваем. Вправо пошли, — произнёс я, запоминая расположение этого объекта.

Он был на небольшой возвышенности. Вокруг несколько… нет, много средств ПВО.

— Четыре… пять… семь установок, — выдохнул я, облизывая пересохшие губы.

Внезапно ЛаГГ дёрнулся так, будто я влетел в бетонную стену. Оглушительный треск и мотор заревел совсем по-другому.

Следом по фюзеляжу хлестнула плотная пулемётная очередь. Затем ещё удар, и лицо закололо в районе щеки. А в лицо задул ветер…