Спустя час меня привезли обратно на аэродром. Проехав через КПП Тройкино, чёрная «Эмка» притормозила недалеко от штабной землянки. Водитель заглушил машину и вышел на улицу, оставив меня и Руднева вдвоём.

— Доброй ночи! — произнёс я и открыл дверь ГАЗ-М1.

— Задержитесь на минуту, Андрей Николаевич, — остановил меня Вилор.

Что ещё он мне забыл сказать, я понятия не имел. Наверняка сейчас будет говорить, мол «держите язык за зубами», «этого визита не было» или «вам оказано высокое доверие».

— Вилор Владимирович, лейтенанту Красной Армии вроде меня о режиме секретности говорить не надо. Всё и так понятно, — опередил я Руднева, не закрывая двери.

— И что же вам понятно?

Я аккуратно закрыл дверь.

— Тут всё просто. Господин оберст Мёльдерс — важный человек. Его пленение важны как в военном, так и в политическом плане. Так что вашему начальству никак нельзя его потерять. Тем более, что сейчас разведка Германии работает на максимальных оборотах. Того гляди и захотят освободить по дороге в Москву «Папочку».

— Это хорошо, что вы настолько проницательны. Тем не менее вы должны понимать, насколько теперь будут принципиальны лётчики 51-й эскадры.

С Вилором можно согласиться. Потерять своего «Папочку» немцы явно не рассчитывали. Так что можно ожидать от них более решительных действий против нашего аэродрома. Я уверен, что им доведут, с какого аэродрома взлетели ЛаГГи. Не так уж и много мест базирования таких истребителей на Западном фронте.

— Мы всегда готовы, товарищ Руднев. Ещё раз, доброй ночи!

Вилор молча кивнул, и я вышел из машины. Закрыв дверь и попрощавшись с водителем ефрейтором, я направился к штабной землянке. Доложить о прибытии командиру бы не мешало.

В воздухе пахло бензином и болотной сыростью из леса.

Высоко в небе, среди россыпи звёзд, гудели двигатели. Звук был пульсирующий, «рваный», как будто по небу трактор едет. Наверняка это шли на запад наши бомбардировщики ТБ-3.

— Наши летят, — услышал я голос из траншеи.

Я повернулся и увидел стоящего с папиросой в руке Резникова. Командир аккуратно прикрывал ладонью огонёк, чтобы не демаскировать себя.

— Приятный звук.

— Да. Почаще и побольше бы так, но пока не получается, — ответил Алексей Семёнович, затушил окурок и вышел из траншеи.

Командир вытянулся, расстегнул гимнастёрку и посмотрел в сторону лётного поля. Там сейчас кипела работа.

Под навесами из маскировочных сетей, при тусклом свете керосиновых ламп «Летучая мышь» и карманных фонариков, суетился весь инженерно-технический состав. Со всех сторон доносился стук по дереву, скрежет металла и тихий мат мотористов.

— Вставляй. Да не туда… Да не сюда! Да чтоб у тебя руки отсохли! Куда ты вставил⁈

— Куда ты стучишь⁈ По голове себе постучи!

— Крути. Ещё крути, давай. И ещё крути! Тьфу, твою ж бабушку. Вот ты молодец, докрутился.

И всё в подобных тонах и репликах. Где-то на краю лётного поля вдруг оглушительно загудел Як-1. Затем поднялся вой, стук, треск и двигатель этого самолёта «захлебнулся».

— Много нового узнаёшь об авиации, когда вот так ночью слушаешь звуки аэродрома, — сказал я командиру.

— Эт точно, Андрей. Я смотрю, ты быстро вернулся, — хрипло сказал Резников прокашлявшись.

— Много вопросов мне не задавали.

— Понятно. Но и о причине вызова не скажешь, так?

— Верно, — кивнул я.

Резников по-отцовски сжал моё плечо.

— Иди к себе в палатку. Сегодня был непростой день. Спать тебе три часа осталось. Механики сказали, что к утру твой борт сделают. На завтра есть особое задание для тебя. Спокойной ночи.

— Доброй ночи, товарищ командир, — ответил я.

Резников выдохнул и спустился в землянку.

Сразу в палатку я не пошёл. Решил проведать свой самолёт и механика Акимовича.

Мой ЛаГГ стоял на основной стоянке, среди таких же повреждённых, но не поверженных самолётов. На лопасти винта висела замаскированная «летучая мышь». Старшина Донских всё сделал, чтобы ни один луч случайным бликом не ушёл в ночное небо.

Подойдя к самолёту, я обнаружил, что Акимович трудится не один.

С ним рядом был молодой моторист. Паренёк стоял у открытых капотов двигателя и пытался заправить тяжёлую патронную ленту в приёмник пулемёта Березина.

— Куды ж ты её ломаешь, малец⁈ Тю на тебя! — прозвучал громкий голос Акимовича, который вылез из-под брюха самолёта с помятым ведром.

Судя по запаху, в ведре был был казеиновый клей.

— Да что я, Степан Акимович⁈ — развёл руками моторист.

В наших боевых условиях, когда острая нехватка рук техсостава, моторист мог и вооружением заниматься, пока специалист в этой области занят другими делами.

— Это ж тебе не кобыла с поводьями, а лента УБС. Ты ж направляющий ролик зараз свернёшь.

— Ну так перекашивает её. Звено тяжёлое, застревает в рукаве… — оправдывался паренёк.

Акимович тяжело вздохнул, сдвинул на затылок пилотку и подошёл к молодому мастеру. Он аккуратно помог парню взять ленту и начал осматривать её.

— Гляди сюды. Она ж у тебя на сухую не пойдёт. Угол подачи какой, бачишь? А ты её вытягиваешь, как того кота за хвост.

Старый механик перехватил ленту. Он смазал направляющие и коротким движением вставил в приёмник. Раздался громкий металлический щелчок.

— Оружие, оно ж дюже ласку любит, да угол точный, — поучал Акимович парня, похлопывая по казённику.

— Эт у вас дядь Стёпа всё так просто.

— Просто мне, потому что я с душой к машине отношусь. Вот как к тебе, сорванцу, так и к ней. А будешь дурную силу прикладывать, то и самолёт от тебя сторониться буде. И самое плохое — может пулемёт в бою клина поймать, и командира нашего по твоей вине собьют. Вразумил?

Молодой парень кивнул и пошёл заниматься уже пушкой ШВАК. Я подошёл вплотную, положив руку на руль высоты.

— Дядь Стёп, а правда, что ваш командир звена Михайлов уже десяток фашистов сбил?

— Дюже гутаришь, малец. Николаич о своих победах не глаголит. Да и сейчас все сбивают, если в живых остаются, — тихо ответил Акимыч.

Ещё немного таких хвалебных речей в мою сторону и я точно покраснею.

Старшина густым слоем промазал края вырезанного места повреждения на фюзеляже. Следом наложил заплатку из свежей авиационной фанеры, которую подогнал точно по размеру, и намертво стянул её небольшими струбцинами.

— Говорят, что он сегодня и вовсе сразу троих сбил. Мол, даже сам Василий Иванович Коровин столько не сбивал. Да и Батя с комиссаром им восхищались за ужином.

— А чего ж не восхищаться? Лейтенант молодой и здраво мыслит. И самолёт старается всегда сберечь. Вон недавно он на одном колесе сел. Всё сделал, чтобы машину сохранить. Вот это человек! — ответил старшина молодому мотористу.

— О, да! Жаль, что его особист забрал куда-то. Говорят, что арестовали.

— Так, ты уже пургу гутаришь. Никто его не арестовал. Видел я, что Николаич сам в «эмку» сел, а не под охраной.

— Да⁈ Тогда зачем его увезли? Ой и наговорил кто-то на Михайлова. Такого мужика и под расстрел, — качал головой моторист.

Вот уже и слухи обо мне пошли. Следующим этапом будут легенды и небылицы.

— Добрейших вечеров, труженики, — поздоровался я.

Моторист от неожиданности чуть не прищемил себе пальцы капотом от двигателя, когда вздрогнул от неожиданности.

В этот же момент Акимович повернулся в мою сторону и приветливо махнул рукой.

— Командир, как живой! А мы туточки ленты укладываем. Вот, и раны замазываем. Летать будеть как новенький,

— Тебе доверяю, Акимыч. Что там радиатор?

— Радиатор любо работать будет. Дюже ручаюсь.

Я кивнул и прошёлся вокруг самолёта. Моторист всё это время смотрел на меня с восхищением. Будто перед ним герой из былинных сказок.

— Ты Акимыча слушай. Он ерунду не посоветует. Ну и я буду доволен, что не клинит пушка или пулемёт.

Моторист поправил измазанными руками пилотку и вытянулся в струнку, отдавая мне воинское приветствие. Или, как это называется в текущих документах, «отдал честь».

— Командир, отдохни. День был тяжёлый. Тебе, Николаич, спать трошки осталось, — сказал мне Акимович и я, попрощавшись с мужиками, пошёл в сторону палатки.

Однако, далеко я не ушёл. Меня догнал молодой моторист.

— Товарищ лейтенант, тут вас спрашивали вечером. Раза три приходила. Старшина Донских видел, и я видел. Вот как вас прям.

— Кто приходил? — уточнил я.

— Ну товарищ старший военфельдшер. Наталья Андреевна со своей сумкой приходила и спрашивала вас.

— А чего хотела, не сказала?

— Так… ведь… сами знаете, что старшим в за…

— Можешь не продолжать. Я понял, что ты не спрашивал. Спасибо, боец, — улыбнулся я и отпустил моториста.

Вот ещё и товарищ Рубель меня ищет с сумкой своей. Сегодня я нарасхват.

Через пару минут я был уже рядом с палаткой. Аккуратно откинул жёсткий брезент и бесшумно шагнул внутрь. Внутри, помимо спёртого запаха пота, пахло забористой махоркой.

За столом в центре палатки сидел Коровин. Комэск без верхней одежды, в одном нижнем белье и сутулился над какой-то бумагой. Его гимнастёрка с петлицами майора висела на спинке стула, а звезда героя переливалась в свете от коптилок стоящих на столе. В зубах у него дымилась зажатая самокрутка, пепел с которой падал прямо на стол.

Василий Иванович повернулся в мою сторону, улыбнулся и подмигнул мне.

— Непотопляемый ты, Андрюха. И тут выкрутился? — спросил Коровин, намекая на мой визит в особый отдел дивизии.

— Не так был страшен вызов в штаб, как вы его все себе представляли, — ответил я и опустился на большой ящик рядом со столом.

— Да уж. Ну ладно, тогда о чём же беседовали? — спросил комэск, продолжая писать на листке бумаги.

— О жизни.

Коровин поднял на меня глаза и улыбнулся, продолжая зажимать в зубах самокрутку.

— Ну я так и думал. Можешь мне не рассказывать. Я тоже видел, куда упал самолёт того немецкого «эксперта». Так что говорить не нужно, зачем так срочно тебя забирали в штаб.

Раз Коровин догадался, то это хорошо. Мне тогда не нужно будет твёрдо стоять на своём и не рассказывать.

— Так, я закончил, — произнёс Василий Иванович и с нажимом вывел химическим карандашом последнюю строку на тетрадном листе.

Только сейчас я заметил, что находилось перед комэском на краю топографической карты. Это была маленькая кучка вещей — всё, что осталось от сержанта Евгения Вихрова и двух других погибших сегодня лётчиков нашего полка.

— Написал родным Петрова. Не стал, как в официальной похоронке писать. Рассказал в письме, что бился он как… как зверь в общем. Ну и что отомстим.

Я внимательно рассмотрел личные вещи погибших.

— Немного нажили ребята, — тихо сказал я, смотря на личные вещи ребят, аккуратно сложенные в три стопки.

У кого-то была стопка домашних писем, туго перевязанных ниткой, кто-то хранил у себя том «Как закалялась сталь» Островского. У Вихрова вещей тоже было немного. Это были блокнот со справочными данными, неотправленные полученные письма. А поверх всего этого лежала небольшая фотография смеющейся темноволосой девушки, бережно обёрнутая в тонкую кальку.

— Его невеста? — спросил у меня комэск.

— Говорил, что девушка. В Москве она у него.

Коровин кивнул и затушил самокрутку. Щека комэска нервно дёрнулась. Он молча дотянулся до пустой койки Вихрова, взял его застиранную пилотку и бережно накрыл вещи.

— Нас мало осталось. Был 21 борт, а на текущую минуту осталось 12 в строю. Ещё и 7 лётчиков потеряли за эти дни, — сказал Василий Иванович.

— А враг рвётся к Москве.

— Думаю, Андрюха, что скоро и мы перебазируемся отсюда. Хоть у нас и получается задавать немцам взбучки, но у них пока перевес. Так что нас ждут тяжёлые дни. А может, и месяцы. Отдыхай, — сказал Коровин, встал со своего места и пошёл спать.

Я быстро разделся и тоже отправился к своей кровати. Рядом была койка Вихрова, которая теперь будет пустовать. Как и ещё несколько кроватей в нашей палатке.

Только лёг на топчан, как меня пробили воспоминания. Будто что-то хотел сделать очень важное. Бросив взгляд на письма на столе, я вспомнил.

— Письмо, — прошептал я и встал с топчана.

Кровать громко скрипнула, разбудив ещё не успевшего глубоко провалиться в сон Коровина.

— Ты чего, Андрюха? — шепнул он, видя, как я встал и полез в свой вещмешок.

— За письмо своё вспомнил. Прочитаю перед сном.

— Пф! Это то, с которым ты ещё до войны таскался? Каждый день перечитывал и всем его пересказывал. Я даже помню, что оно тебе из Горького пришло.

Видимо, мой предшественник радовался этому письму, как найденному большому сокровищу. Раз уж даже комэск помнит о нём, почему тогда мне память об этой весточке не напомнила.

Коровин перевернулся на другой бок и снова засопел. Я же достал письмо и сел за стол, чтобы свет был лучше.

Конверт был надорванный. Адресные строки расплылись, и названия прочитать было невозможно. Как и имена отправителя и получателя.

Я вытащил само письмо из разорванного конверта и раскрыл его.

— Здравствуй, мой дорогой… брат⁈ — удивился я, сказав вслух.

— Блин, Андрюха, ты чего не спишь? — шикнул на меня Переяслов.

— Читаю. Отдыхайте, Сергей Васильевич.

— Спасибо, что разрешил, — недовольно проворчал он.

— Пожалуйста, — ответил я.

Судя по первым строчкам письма, у моего предшественника есть родная сестрёнка. И живёт она в Горьком.

Сестру зовут Мария. Сколько ей лет я вспомнить не смог. Возможно, даже погодки мы с ней.

«Представляешь, меня взяли на завод! Да, тот самый который самолёты выпускает. Должность — электромонтажник. Буду собирать для наших лётчиков приборные доски и прокладывать бортовую проводку. Сказали работа аккуратная, тонкая, как раз для моих женских рук. А вдруг, тот самолёт, который соберу и я, достанется тебе? Вот это будет номер!», — рассказывала в письме Маша.

Да уж, вот это совпадение. Только недавно мы были в Горьком, и можно было воспользоваться случаем и встретиться с роднёй. Понятно, что Мария сестра моего предшественника, но просто так отвернуться от людей я тоже не могу.

В моём прошлом семьи у меня не было. Воспитывал меня дядя, а потом и его не стало. Так что большую часть жизни я сирота. А тут сестра! У меня даже в душе потеплело от такой новости.

«Ты писал, что на курсы тебя отправили. Мол, командиром будешь. Это здорово! Я всем подругам говорю, что мой брат — Сталинский сокол и мне завидуют даже немного. Кстати, Андрюша, тебе бы уже жениться пора. Да, да, и не спорь со мной. Я старше тебя на целых 15 минут, и это не обсуждается. Так что как приедешь в отпуск, мы с тобой пойдём на Свердловку или Волжский откос. Там и познакомишься с девочками. Я тебе подобрала уже две кандидатуры…» — зачитался я рассуждениями и наставлениями сестры.

Без меня меня женили, как говорится. Жаль, что сейчас война и жизнь всей страны поделилась на «до» и «после». Я читал строки письма и прям видел, как эта девушка с душой пишет своему брату. Она ещё не знает, что будет война и что ей придётся буквально спать в цеху на сборке очередного ЛаГГа.

«Ты только не ругайся, но мне один парень понравился. Он мне цветы подарил на танцах в Канавино. Думаю, вы с ним подружитесь, когда ты в отпуск приедешь. Он тоже военный, только в местном военном училище служит», — продолжала рассказывать Мария.

Да, в Горьком было военно-политическое училище. Правда, не долго и его начнут переформировывать в следующем году.

Чем дальше я читал, тем буквы всё больше расплывались. Некоторые предложения было совсем не прочитать.

«Если ты сейчас стоишь, сядь. Я тебе должна самое главное рассказать», — прочитал я.

Текст начал расплываться ещё больше, а у меня возникла мысль, что Маша скоро станет мамой, а я — дядей.

«У нас есть брат! Представляешь? У папы оказывается был внебрачный ребёнок. Похож на нашего деда Петю. Курносый, высокий и глаза как у дедушки. Он мне платок подарил красивый и духи „Красная Москва“. Вот он какой у нас брат!»

Столько новостей из одного письма у меня ещё никогда не было. Хоть бы имя узнать брата. А то я и деда Петю не помню, а мне про чудесное появление брата говорят.

«В общем, мы теперь не одни с тобой. Мамы и папы нет, а вот старший брат нашёлся. Воз…жно ты его даже зна… Ег… овут…» — прочитал я, но последние строчки письма расплылись полностью.

Так что дочитать, не представляется возможным. Я ещё раз прочитал письмо. Хорошо, что теперь в новой жизни у меня есть сестра. Но жаль, что на самом интересном месте намокло письмо, и я не узнал кто мой брат.

Утром после завтрака меня сразу вызвал в штабную землянку Резников. Я помнил, что вчера вечером он мне сказал, что у меня будет особое задание.

Пройдя по траншее к землянке, я постучался в дверь.

— Разрешите войти?

— Заходи, Андрей, — махнул мне Резников.

В комнате помимо Алексея Семёновича был ещё и Руднев. Он также сидел на ящике в углу и контролировал всю обстановку в помещении. И кроме них был ещё один человек в звании майора. Ранее мне он не попадался.

— Вот тот, кто вам нужен. Я рекомендую на задание именно лейтенанта Михайлова, — сказал Резников, указывая на меня.

Вилор Владимирович даже бровью не повёл, чтобы возразить.

— Товарищ Руднев, вы ведь не против? — спросил Резников.

— Нет. Михайлов уже себя проявил. Так что доверить задание можно.

Стоящий напротив меня майор кивнул и пожал мне руку.

— Начальник разведки 8-й авиационной дивизии майор Виноградов. Вам, товарищ лейтенант, предстоит выполнить сложное задание за линией фронта.